Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Царегородцев Василий
 

«Несимметричное пальто (фрагменты)», Василий Царегородцев

Василий Царегородцев

Несимметричное пальто

(фрагменты)

Веселок, спи

На улице холодно, дождь, ветер. За углом злые собаки. И та собака там же. Пряди ее длинной мокрой шерсти так тяжелы, что не колышутся на ветру. Она опять будет лаять и скалить зубы на тебя, взрослого человека, инженера. Как гордилась этим обстоятельством твоя мать. Она с гордостью говорила: "А мой-то Веселка с инженерами сидит." Да ну ее, старую! Спи, Веселок. Тебе же не плохо в твоей колыбельке. Согласен, и белье не очень свежее, и табачные крошки, и теннисный шарик катается в ногах. Тебе бы заботливую хозяйку, Веселок, простую, из прачечной. Но ты мечтаешь об идеальной, о какой-то особой женщине дл души. Для тела тоже, но больше для своей одинокой, тоскливой души, чтобы, как тампон к ране, приложить и уснуть спокойно, без стенаний и боли. Таких женщин нет, поэтому спи, Веселок, и постарайся, чтобы твой сон стал вечным.

Для чего, объясни, нарушать его? Неужели тебе хочется, как некоторым, одетьс безукоризненно и пройтись по улице, производя впечатление на дам? Веселок, да ты погляди на себя в зеркало! Ведь глядя на тебя, становится жалко женщину , которая свяжет с тобой свою безнадежную судьбу. Чего одни ботинки стоят. Старые, в морщинах, у правого давно оторван язык, в подошве левого торчит обломок стальной стружки: метка твоей трудовой деятельности на заводе. А шнурки! Господи, они все в венозных узлах, короткие, как свечные огарки. На все дырочки их не хватает. Трудно тебе, Веселок, купить новые? Не обманывай, ты же каждый день ходишь возле киоска "Ремонт обуви", в котором столько шнурков висит, что хватит обуть все человечество. Но тебе лень достать кошелек, раскрыть его и вынуть денежку. Тебе лень аккуратно жить, ты лучше будешь ходить с расстегнутой ширинкой, чем отремонтируешь молнию. Да сколько угодно народу знает, что ты медной проволокой гульфик заматываешь. Не красней, она же, как солнышко, блестит в темных внутренностях твоего амбара. А может, так надежнее, Веселок, так-то уж никуда не денется твой фаллос. А ты ценишь его, обожаешь. Ведь если бы не он, то ты, бедолага, и наслаждений никаких не испытывал бы в жизни. Каторгой бы обернулось твое существование. Вспомни датского философа: до того дошел, что блестящему разуму коросты Иова предпочел. Великий бедолага. И философия его от самой надсадной безнадежности. Так что, если ты для бережливости цепью воспользуешься, тебя поймут. Любой мужчина поймет, даже датский философ, от рождения обреченный страдать хуже Иова. Иов-то все же пожил полноценно.

Куда ты? Спи, Веселок. Хотя и наградил тебя бог, но ведь без женщины этот дар ничего не стоит. А вот этого округлого предмета у тебя нет. Впрочем, Ольга Петровна, пухленькая особа, давно тебя ждет. Ах, какая у нее кровать! Пять подушек пирамидкой, кружевное одеяло и пухом набитая постель. Чего же ты медлишь? Там медовуха бродит и мясные пироги в духовке. Там едят только свежее, прямо с огня, чай варят с травами: мята, душица, зверобой. Веселок, там зацелуют тебя, тебе отдадут самое ценное, т.е. Ольга Петровна отдаст самое себя. Специально дл этого случая наденет новую ночную рубашку. Голой ты ее не увидишь никогда, потому что стесняется своего тела: уж больно кругла, а диетами себя мучить не желает. С какой радостью она хрустнет потом морковкой аршинной, выпьет хлебного квасу. У Ольги Петровны, между прочим, так обильно растет не только ее тело. И овощи, и фрукты у нее в огороде полнеют на глазах. В этом сочном царстве тебя ждут давно, Веселок. А ты дрыхнешь.

Извини, Веселок, спи, никто тебя не будит. Все знают, что не лежит у тебя душа к этой степенной вдове. Ты другую желаешь. Но ведь ей всего девятнадцать, а тебе тридцать пять. Сладкая разница в годах, конечно. Головокружительно сладкая, Веселок, как свежее вино, которое во рту тает. Стройна, хотя и худовата, но груди как яблоки тугие. Как-то она навалилась на его плечо. Он в открытое окно высунулся, на ранние проталины глядел, и ей любопытно стало. Когда он ощутил прикосновение ее невесомых твердых грудей, то понял, что весна его личной жизни никогда не наступала. Он живет без весен, тремя временами года. Грустно!

Конечно, грустно, Веселок, поэтому спи, не просыпайся. Или ты все же надеешься? И у тебя есть основания?

Они познакомились здесь, в отделе, в котором и работают оба. Она почувствовала некое интеллектуальное доверие к Веселку и показала ему заветную тетрадь. Веселок с трепетом раскрыл толстую амбарную книгу, в ней желтые страницы в клетку, и сразу же рухнул в бездну философской мысли, посвященной любви. Такой, например: "Мужчина клянется ей достать с небес звезду, а обладает ею чаще всего в несвежей постели." Эта мысль была подчеркнута трижды: зеленым, синим и красным фломастерами. Позднее Веселок узнал, что свою невинность обладательница тетради потеряла в кочегарке пионерского лагеря. Так что сей афоризм французского писателя девчонке прямо на душу лег, прямо в яблочко. Веселка же этот афоризм задел за живое: у него сейчас просто изобилие несвежей постели, но увы, никто не ложится из молодых дам на нее, чтобы помечтать о звезде, которую можно достать с небес.

К тому времени, когда он познакомился со своей звездной Таней, ставшей его каторжным желанием, его небесами, он уже развелся с женой, вернее, она развелась с ним. Променяла доброго, незлого Веселка на водителя МАЗа. Она предпочла те качества, которых не было в Веселке - здоровье, деньги и могучее тело. Когда соперник стоял рядом со своей громадной машиной, казалось, что два МАЗа стоят. Веселок ровня только самокату, но Таня не презирала его неуклюжее толстенькое тело, до его физики ей дела не было. Она стала заглядывать на его холостяцкий огонек, ради интеллигентной беседы.

Иногда они и, правда, проводили время с интересом для обоих заинтересованных лиц. Таня любила стихи Бунина, к тому же мозг, расположенный в ее прелестной головке с короткой стрижкой, не чужд был некоторых философских спекуляций. Ее интересовал, например, вопрос: для чего живет человек. Веселок с жаром, как будто он-то знал ответ, говорил ей о боге, о гармонии, о вселенной. А хотел в разгар своего красноречия только лишь половой гармонии с этой длинноногой девчонкой. У нее, несмотря на пренебрежение нравственностью, было удивительно невинное, чистое личико, как будто его освещал духовный огонь. Веселка возбуждало это обстоятельство.

Однако или увы, увы, Таня не смотрела на него как на мужчину. Она относилась к Веселку, как к подружке. У него дома, на его плитке иногда, наблудившись, она варила противозачаточный отвар из каких-то вонючих трав. Дома она этого не делала: стеснялась матери. А Веселок терпел. Терпел, потому что безумно хотел. Его трясло от желания. Он пил валерьянку, которая его ничуть не успокаивала. Таня, эта жестокая тварь, все понимала, но притязания Веселка обрывала на первом слоге. Где же ее сострадание!

Так что спи, Веселок. Никто не утешит тебя, кроме Ольги Петровны. Но тебе не очень приятна слишком сочная плоть. Тебе юные худые лодыжки милей. Вот поэтому и спи, Веселок. Не мучай себя, берегись несбыточных желаний. Таковые уже давно сгубили все человечество, а тебя, маленького индивидума, и подавно изведут. Живи непорочно, как святой, например, Серафим Саровский. Так нет же, слишком плотский ты человек, плотоядненький. Ни рожей, ни умом не вышел, а хочешь, чтобы женщины тебя любили, как короля. Ладно, не обижайся, ты не гений, но умненький. Может быть, у тебя все еще впереди.

Ты просто уже сильно, отчаянно устал от холостяцкой жизни, ты три месяца назад постирал пододеяльник, он до сих пор сохнет на балконе. Он почернел от пыли, а тебе все неохота его снять. Да открой дверь и протяни руку. Оказывается, этот простой жест нам не под силу, у нас в это время душевная тоска, рука ни на что не поднимается, глаза ни на что не глядят. Поэтому ты и стал давать своей распутной девчонке ключи от квартиры, когда уезжал в командировку. Ты знал, что она на твоем диване будет искать счастья с молодыми людьми. Но к твоему приезду, разочаровавшись в любви, Таня сделает влажную уборку в квартире, напечет тебе к чаю пирожков. Ты придешь с вокзала домой и сразу попадешь в семейное царство и оттаешь душой. Конечно, на свой развратный диван ты первое время даже не присядешь. Тебе очень больно. Но все же ради пирожков и чистого пола ты готово разделить свою любовь с молодыми соперниками. Если уж это так необходимо. Теб замучила тоска по иной, более милосердной и комфортной жизни. Нынешнее существование с разлагающимся от снегов и дождей пододеяльником на балконе тебе надоело. Тебе хочется под крылышко заботливой женщины, но такой, чтобы она была и красива, и сексуальна, и умна, чтобы уважала и любила Веселка до безумия, чтобы слепо любила его тело, боготворила его душу, чтобы недостатков Веселка не видела.

Быстрее засыпай, Веселок, такие женщины на земле не водятся. Разве Ольга Петровна! Но она, увы, не сможет своим приземленным умом оценить тенистые закоулки твоей тонкой души. И сильно уж тебе не нравится ее полное, все в складках, тело. Как будто на батарею платье натянули. Что за удовольствие ласкать радиаторные батареи! Ты прав, Веселок. Удовольствия никакого, спи. Мы потом пойдем другим путем. Но с Таней и в другом измерении никакх надежд нет. Похрапи, Веселок. Во сне тебе веселее. Во сне ты уже почти ею обладал. Потом целый день во рту царил вишневый вкус ее сосков, а в паху тугая тоска.

Медитируй, Веселок, лучше на разложившемся женском теле, представь змею свою лысой и на горшке. Отверзни свое желание.

Но Веселок вдруг тряхнул головой и приподнялся на кровати. господи, какие испуганные у него глаза, как будто его съедят в мире, где бодрствуют, в мире, который официально считается реальным, в мире, в котором живут и ходят на работу. Веселок жуто не любит своей работы. Как-то в детстве ему на ногу пописала жаба. Это мерзкое, холодное ощущение он вспоминает каждое утро, когда открывает дверь проходной. За что, бог, караешь!

Как радостно и полнокровно вдруг засветилось лицо Веселка, солнца не надо, потому что он разглядел, что времени еще шесть часов. Еще целый час можно спать, еще целый час до подъема к жестокой, беспощадной жизни. Целый час! Шестьдесят золотых минут и много-много рассыпанных серебряных секунд, диких, свободных, личных.

Как хорошо! Веселок легко спрыгнул на пол, нашарил пачку сигарет, спички и пошел в ванную, подымить. Он жил один, он мог курить где угодно. Лежа, сидя, стоя. Но он курил только в ванной комнате в открытую дверцу водонагревательной колонки. В свое время его к этому приучила семья. Прочной оказалась привычка.

Веселок привычно открыл чугунную дверцу топки, придвинул детский стульчик, сел и с удовольствием затянулся. Сладко закружилась голова и потеряла дар соображения. Такое состояние длилось долго, почти на длину сигареты, и Веселок балдел от того, что ничего не понимал, он сейчас гостил в другом измерении. Ему, вообще-то, курить не надо: сосуды. Но он слаб, очень слаб, его одолевает люба привычка, даже самая беззубая, например, ковырять в носу.

Веселок еле вышел из ванной, его качнуло, и он ударился о косяк. Накурился! Чтобы продышаться, он подошел к окну. Чувствовалось, что шел дождь; над крылечком хлебного магазина горела красная лампочка, щедро окрашивая красным ближайшие лужи. Земля как бы кровила.

И Веселок вдруг остро ощутил свою неприспособленность к будничной, вяло текущей жизни, весьма суровой и обязательной. Как ему хочется поспать до обеда, но ведь скорее скорого ему придется встать и вписаться в круг и распорядок тех забот, которым подчиняется каждый человек. Ну, например, почему он не может пойти на завод босиком! Увы, надо надевать ботинки, которые с вечера стоят грязными, в них стыдно уже ходить. Но почему стыдно? Нищему не стыдно, пьяницу не колышет, а обыкновенному человеку стыдно. Потому что ходить в грязных ботинках - не принято. Конечно, это условность, только таковы правила, которых не избежать, если ты хочешь жить в обществе.

- Не хочу! - мысленно заорал Веселок и почувствовал, как взорвавшийся ветер понес его подальше от людей на самый край Ойкумены. И Веселок услышал, как дышат иные миры. Но через минуту ему стало гадко и скучно: ни сигареты под рукой, ни врага и ни одной женщины. Глазу не на чем отдохнуть.

А ведь Веселок мечтал стать святым. Правда, сначала он пытался стать художником, потом поэтом. Были блистательные способности, но не хватило трудолюбия. Это его так доканало, что однажды он, пытаясь убежать от самого себя, преодолев робость и стеснительность провинциала, почистив ботинки и погладив галстук, купил билет в Москву.

Столица сильно понравилась ему. Он жадно с утра до позднего вечера гулял по улицам, таким щедрым на красивых женщин вывески всяких магазинов. В музеях он благоговел, от его тихих, почти религиозных, завороженных шагов даже паркет не скрипел. Он впитывал картины, он запоминал имена художников. Правда, многих он видел на открытках, знал по репродукциям. Но в подлиннике все выглядело значительнее. И Веселку стало обидно, что он никогда не попадет на музейные стены, не проскользнет даже по ошибке в заманчивую бессмертную вечность. Умрет - и его тотчас забудут! Обидно.

Если бы не лень, он бы, может, и смог написать бессмертную картину. Если бы не маленький рост, он бы давно уже подцепил на московской улице даму приятную во всех отношениях, особенно в телесном плане. Не рожден для вечности, не рожден для породистых женщин. И так горько стало Веселку от подобных мыслей, что незаметно для себя он забрел на Кузнецкий мост. Рядом метро, возле него испуганно дышала толпа книжников. Веселок любил пофилософствовать, поэтому решил поискать себе интересную мудрую книгу.

У киоска его как бы ждала приятно полноватая молодая женщина. Она протянула ему в руки "Степного волка".

-Нет, - сказал Веселок, - мне что-нибудь философское. Хочется глубже копнуть.

Они долго стояли у освещенного пустого киоска и разговаривали. Она была студентка главного университета страны , но так душевно и просто с ним говорила, так мягко, уважительно, что Веселок немедленно захотел на ней жениться. Взявшись за руки, на всю жизнь.

Всю ночь проболел тоской Веселок. Впервые с ним на равных поговорила красива женщина, он был сней даже в воспоминаниях нежен. Он, наверное, ей понравился, потому что в тот грустный вечер, с луной, затерявшейся среди фонарей, от Веселка веяло мудростью и тихим характером.

Устал Веселок: столица утомляет, в ней яснее видно, чего ты никогда не будешь иметь. Ты червь! Веселок, пропитавшись таким ощущением, перешагнул две ступеньки и поднялся на небольшой дворик с тремя липами и трансформаторной будкой, которую украшал распространенный, наверное, во всем мире трафаретный плакат. Веселок подошел к скамейке, в ней не хватало доски, и сел, закурил. Урны он не обнаружил и зарыл обгоревшую спичку в песок.

Этот жест почему-то понравился дворнику, сгребавшему метлой вместе с песком облетевшие листья. Он подошел к Веселку, молодой, богообразный, вежливо спросил: "Созерцаете? "

От него исходила какая-то небесная чистота, хотя одет он был в мятую, с заплатами на локтях, фланелевую рубаху, борода не чесана. Веселок в красном галстуке сидел и туфлях на платформе, а исходил зловредным потом. Особенно пахло под мышками и в паху.

- Созерцать трансформаторную будку? - заговорщицки спросил Веселок, ожидая, что дворник поддержит тему, указанную в пророчестве, что оплетут землю проводами. Но дворник мягко улыбнулся и поучительно сказал, что созерцать можно и в пустыне, и на сввалке, где, по общему мнению, очень гадкий ландшафт. Сказано же в одной упанишаде: "Самосущий проделал отверстие наружу - поэтому человек глядит вовне, а не внутрь себя. Но великий мудрец, стремясь к бессмертию, глядит внутрь себя, закрыв глаза".

Веселка ожгли эти слова, как родниковой водой напоили.

- Как тонко! - прошептал он.

- Есть истины еще тоньше. - Дворник сел рядом с Веселком, метлу прислонил к дереву.

Чего только не знал этот приятный человек: И Канта, и Платона, и Августина, и Фрейда с Фроммом. Его полуденный голос звучал приятно: "Неразумные следуют внешним желаниям. Они попадают в распростертые сети смерти. Мудрые же, узрев бессмертие, не ищут здесь постоянного среди непостоянных вещей".

- Хорошо! - искренне восхитился Веселок. Ему понравилось в этом учении то обстоятельство, что, оказывается, бессмертия не только кистью можно достичь. - Только все равно, даже при наличии великих слов, мир обречен. Перед Содомом и Гоморрой тоже были святые, но блудников оказалось больше.

Веселок говорил с грустью. Ему самому мысль о всеобщей гибели была невыносима. Он представить не мог, что больше не будет никто читать Бунина, Достоевского, что всякие достижения человеческой мысли умрут, человеков не будет.

- Успокойтесь, - вежливо улыбнулся дворник и внимательно посмотрел на небо, - Содома и Гоморры не будет никогда.

- А вы откуда знаете? - недоверчиво спросил Веселок.

- Бог обещал Ною больше не губить людей.

- Обещанного три года ждут.

- Так бог же обещал! - вскричал дворник.

- А если мы все свиньями станем? - виновато возразил Веселок.

- Не станем! - с жаром ответил дворник, - расскажу тебе притчу. Бог действительно не сдержал свое слово, сильно разозлился на людей и решил, что пусть снова воцарится в мире пустота. В ней ни зла, ни добра, а царственный покой. И бог дал команду потухнуть солнцу. И оно стало угасать. Земля встревожилась, уже на третий день увяли по оврагам заросли Иван-чая, самого светолюбивого растения. - Еще день-два - и все, - подумал бог. Но прошел день, прошла неделя, минул месяц, а жизнь на земле потихонечку держалась, солнце не угасло до конца, а тихонечко светило. И этого сумеречного света хватало. Раздосадованный бог спустился на землю, чтобы понять странность явления. А ничего странного не произошло. Просто при свете сумерек (казалось бы, что время дьяволов пришло) не прекратилась жизнь добра. Это-то и не давало солнцу угаснуть. Бог увидел: девочка крошила хлеб воробушкам, шапка калеки, сидевшего на крылечке магазина, погрузнела от дарственного серебра, в больницах и тюрьмах существовали приемные часы. Бог умилился силе людского милосердия и записал на своих скрижалях: "Пока на земле существует хоть один праведник, пока светится хотя бы одна капл добра, жизнь будет продолжаться".

Веселка смысл притчи оглушил. Он почувствовал новый путь своей жизни. Он всегда будет этим последним праведником на земле. Он будет спасать жизнь. Он будет ее держать, как атланты держат небо. В страшном волнении он нашарил в кармане сигарету, но тут же раздавил ее. Праведники не курят.

Дворник же, наблюдая за Веселком, ободряюще сказал:

- Древние говорили, что если ты чистый и знаешь, что чистый, то ты уже не чистый, а если ты знаешь, что ты не чистый, то ты уже чистый.

Веселок опешил, а дворник предложил проветриться, сходить в Пушкинский музей: там выставка западноевропейской живописи.

- Сейчас только инструмент отнесу.

Он взял свою метлу и медленно побрел по пустынной, песочного цвета аллее. В бедной одежде, в выщербленных штиблетах, весь в солнечных бликах и отсветах кленов, он казался святым. И Веселок позавидовал этому человеку. "Мне бы его святость," - подумал он.

Выставка в Пушкинском оказалась замечательной. Такого западноевропейского искусства Веселок еще не видел. Понятно! Все картины привезены из частных коллекций.

- Посмотри, - сказал дворник, указав на портрет блаженной женщины, посмотри, как много в ней бога, как светел ее убогий ум.

- Блаженны нищие духом, ибо для них царство небесное, - сказал Веселок избитую библейскую фразу, потому что больше ничего на ум не пришло. Дворник тоже не стал развивать эту тему ума и религиозности. И они вышли из музея.

А по мраморной лестнице, еще не скинув с загорелых плеч прохладу голубых еловых теней, навстречу им, стуча каблучками, поднималась необыкновенно приятная особа. Такого качества женской красотой природа балует мужскую половину человечества один раз в два века. Веселок аж приостановился и чуть не свернул шею, провожая сей легкий блестящий полет. Вот это женщина! Да это же готовый смысл жизни. Будь у Веселка такая жена, разве бы он заинтересовался религией или стал макать кисть в краски. Да он бы только и дышал над свей женой, как над родником, в котором отразилось солнце. Дворник тоже вздрогнул, грустно глянул на Веселка и задумчиво сказал:

- У меня еще не было женщины, я еще никого не любил.

"Мальчик," - презрительно подумал Веселок, но подлинногопрезрения совсем не почувствовал. Так искренне и чисто прозвучало признание, как вышивка на плащанице.

- Знаешь, - уже более суровым тоном добавил дворник, - устав запрещает тибетским монахам любоваться даже цветами.

"И кому нужна такая жизнь," - испугался Веселок, понимая, что эти слова относятся и к нему.

Возле метро они сочувственно пожали друг другу руки, договорились, что Веселок приедет в столицу на пасху, и поспешно расстались. Как будто спешили встретиться. Веселок много ждал от этой встречи, правда, в святости он ничуть не продвинулся, даже курить не бросил . Но думал, что на пасху внутри его характера произойдет большой перелом.

Но все произошло немного не так. Дворник к тому времени женился, гостя едва признал. Жену он выбрал даже не миловидную, но религиозную. И подруги у ней тоже не без креста на шее. Веселок поначалу заинтересовал гостей. Не сложением и не умом, а тем, что из легендарной Сибири приехал, где снега по пояс и медведи по провинциальным улицам ходят. Но у Веселка язык к глотке присох, не мог воспользоваться моментом, чтобы подать себя хорошо. Возможно, в этом виноваты дамы, все пресные, без изюминки в телах, возможно, потому, что главным героем сегодняшнего дня все же был Иисус Христос. Из всего женского общества выделялась Вера, она выгодно отличалась от всех своей молодостью. Но и она пела псалмы, отдавая этому занятию всю себя. "Какое-то импотентное общество," - недовольно подумал Веселок.

Но Веселок заставил себя смириться, и, когда все пошли в церковь, он все же увязался за Верой. Увы, девушка была во Христе, и флиртовать с ней было бесполезно. А что может быть прекраснее легкого флирта - разве что зрелище Ниагарского водопада. Веселок еще больше расстроился и шел насупленный, с обидой на Веру и на судьбу. Дворник заметил его состояние и сказал сердито: "Стыдись, в храм Божий, а не в тюрьму идешь." Веселок покраснел, но вскоре с облегчением заметил, что и сам дворник не очень весел, что и его волнуют какие-то интимные проблемы. "Пасха пасхой, вздохнул Веселок, - но заботу о продолжении рода с нас никто не снимает". Зачем он приехал сюда? Святым ему все равно не стать. Уж слишком он слабоволен, и женский портрет его манит сильнее иконы. Он любит, он понимает Христа, но жизнь, даже такая пресная и пошлая, как у него, Веселка, засасывает.

Вдруг внезапно и резко выросли перед глазами высокие силуэты старых лип. Блеснули на фоне заката купола храма. Храма Нечаянной радости. Название заворожило Веселка. Может, и его нечаянно озарит радостью небесной?

Перед освещенной оградой храма все остановились и осенили себя крестным знамением. Поднял и Веселок свою руку, но опустил. Ему почему-то стыдно стало креститься. Может быть, это от гордыни, а может, от излишней совестливости.

Веселок вошел в храм. Там уже было тесно от народа. Веселок заметил, что преобладает его возраст. Что ж, еще не вечер. Немало, конечно, было и бабушек. Их хилые тела стояли неподвижно, как влитые. У Веселка затекла поясница. Он завел руки за спину и пошел осматривать иконы, но больше скользил заинтересованным взглядом по женщинам. У каждого свой бог!

- Сынок, - окликнула его какая-то старушка, - уберите руки из-за спины, здесь храм, а не тюрьма.

Веселок смутился, появилось желание уйти, потому что здесь он чужой в доску. Веселок сдержал обиду.

Горело электричество: ХРИСТОС ВОСКРЕС. По деревянной скульптуре Христа ползла ожившая муха, откровенно смеялись певчие, набранные на этот вечер из театров или филармонии. Веселок позавидовал их позиции. Они вели себя, как им естественно. А он притворялся и тем, и этим, а в результате был и не тем, и не этим. Пора ведь определяться, Веселок. Он загрустил.

Но чьи-то узловатые руки подали ему свечку: приближался крестный ход. Он затеплил ее от свечки соседа, который, в свою очередь, позаимствовал божьего огонька у рядом стоящего, и так по цепочке загорелся святой огонь.

Чудо свершилось. Скованные одной верой, невольно чувствуя единство и радуясь ему, люди тихо пошли вокруг храма, как тысячи и тысячи лет назад. Свет милых звезд и холодный ветер окружили молчащую толпу, задрожали огоньки свечей. Веселок прикрыл его рукой. Как славно!

За церковной оградой сгрудились зрители. Веселок почувствовал опасность: во всех церквях крестный ход обычно закидывали камнями. Но сегодня зрители за оградой стояли со свечами в руках, с умилением и верой в глазах. Забор не разделял их. Все были едины. И Веселок вдруг почувствовал великую радость от этого единства, от своего слияния с потоком людей, текущим под небесами. Он почувствовал, что его душа просветлела.

- Вам плохо? - щекой коснулась его плеча Вера. Он радостно поглядел на нее и, наверное, в первый раз понял, что женщины могут быть просто сестрами. Но ненадого.

Веселок лег, свернулся, как в детстве, калачиком и спокойно уснул. Табаком он сбил в себе тоску по женщине, немедленную тоску, поэтому спал, не ворочаясь в постели. Святым он тогда не стал, даже на пасху оборвалась надежда.

не пРосыпайся, веселок!

Зачем тебе лишний раз убеждаться, что ты несчастный, что тебя девушки не любят, что ты давно в бане не был. А ведь, действительно, ты уже давненько не мылся. В сарае дров нет, ни полешка. Последний раз ты топил титан оставшейся от жены обувью, естественно, негодной: двумя босоножками, капроновыми чулками и одним резиновым сапогом, другой потерялся. Вода нагрелась, и пока Веселок мылся, он думал, что жена у него не крохобор, старую обувь не вывезла из квартиры, спасибо ей большое за это.

Светало. Пора было вставать и идти на работу. Подал голос, настырно загнусавил будильник - этот ненавистный человечеству и любому индивидууму тикающий предмет первейшей необходимости. Уж лучше бы кричал петух. Прав был печальный Торо, когда сказал: "Счастлив тот, чье утро начинается не с будильника". Кто же в таком случае счастлив на земле, у кого дома нет этого беспощадного металлического крикуна? Только в могилах у покойников. Их не хоронят с нервообжигающими предметами. Спи спокойно, дорогой друг. Спи, Веселок!

Веселок вжался в теплую кровать с такой силой, с какой один отшельник прижался чреслами к змее, не выдержав безбрачия. Устыдившись, он резко откинул одеяло, вскочил, потому что еще не умер. Он еще был безобразно жив. В отягощенных трусах звенело железо.

Он горестно вздохнул, подумав, что женщины и не подозревают, как они несчастливы, не зная его, Веселка. А жаль, подозревать бы надо. С таким вот фаллическим настроением Веселок приступил к утренней гигиене. Вещи не слушались его. Зубная щетка упала на дно ванны, пока он ее доставал, зацепил локтем открытуб пачку со стиральным порошком. Содержимое высыпалось. И так каждый день: то шуруп потеряется, а потом найдется в постели, то очки обнаружатся в холодильнике. Вещи как бы мстили ему за то, что он когда-то хотел покинуть материальный мир, за то, что он в своих философских суждениях отрицает первичность материи.

Опять! Плюха зубной пасты с нежеланием вылезла из тюбика и ловко пролетела мимо щетки. Пропади все пропадом! Веселок сунул в рот голую щетину и поводил ею по зубам. Перед трюмо он причесался, поиграл жиром вместо предполагаемых железных бицепсов (сделал зарядку) и, ссутулившись, толстенький сутулик, побрел на кухню, на которой два засохших таракана и обгрызенный кусок черствого хлеба.

Свежезавренный чай, его домашний аромат как-то смягчили завтрак "аристократа".

Лучше бы ты спал, Веселок. Зачем тебе куда-то идти? Сыро, на улице ненастье, небо затянуто, к тому же у тебя нет чистой рубашки на сегодняшний день. Вчера поленился постирать. Лицо Веселка помрачнело. Он склонился в ванной над тазом с грязным бельем, порылся, перенюхал все рубашки. Потом от них несло за версту. Все же он выбрал темно-серую с короткими рукавами: под свитер пойдет. Когда решился вопрос с рубашкой, надо было решить вопрос с ботинками. Грязь с них он стер тряпочкой, а вот со шнурками пришлось повозиться: узлы затянулись так, что пришлось потрудиться зубами, разболелась десна.

И наконец Веселок был готов встретить трудовой день лицом к лицу, но он совсем был безоружен перед дождем. Когда же Веселок купит себе зонтик: то денег нет, то зонтиков нет в продаже. Да он лучше шампанского купит на эти деньги и напоит Таньку до беспамятства, потом изнасилует. Он усмехнулся: "Скорее всего, таким образом и исполнится моя мечта".

Веселок присел на тумбочку под обувь, обдумывая свои невеселые думы, и просидел не шелохнувшись до восьми часов. В восемь пятнадцать он позвонил на работу и сказал, что болен, что пойдет на прием в больницу.

Есть на свете величайшее наслаждение, после соития с женщиной его можно поставить на второе место. Это после завтрака и выкуренной сигареты снова лечь спать. Кайф невероятный: тело томится от счастья в своей конюшне, немного покалывает совесть, хотя и на вполне легальных правах не пошел на работу: отпросился же. Вот это покалывание совести придает всему мероприятию пикантность, создает особую атмосферу зыбкости, небесного покачивания, делает обыкновенный утренний сон райским.

И правильно, Веселок, что не пошел на работу. Какая ему радость идти на работу, если он туда ходил уже тысячу раз. К тому же твое грубое суконное пальто еще от вчерашнего дождя не просохло, а сегодня льет беспощадно, будто вселенское мельничное колесо проворачивается. По асфальту уже реки текут, протекли жестяные крыши, у многих прохожих, хотя они и прикрылись зонтами, захлюпало в обувке. А тебе, Веселок, простужать ноги нельзя, ты сразу захлюпаешь носом, а что за удовольствие: и так некрасивый, да еще нос распух. Спи, Веселок, во сне ты приятный и мудрый, твоя аура - небесная лазурь. Да сбудется твоя мечта: переспишь ты со своей молодой упругой особой, как мячиком поиграешь - скок-скок-скок.

А за пределами твоего сна такое творится! Вон в потоке зонтов колышется Танькин розовый с голубыми потеками зонтик. А она же тебя пускала под него, когда вы вместе из кино возвращались. Ну что ты за бесстыдник: поседел, а с молыми девками по кинам шатаешься! Ольге Петровне, которая из этого же кино шла, ваша дружба не понравилась. Она два стакана валерьянки выпила после такого зрелища. Что ты делаешь? Солидную, порядочную женщину, которая свитера узорами вяжет, променял на пигалицу, не умеющую пуговицу толком пришить. Как бы не пожалел. Как бы поздно не было.

Так вот, Веселок, твоя любимая звездочка идет не одна, рядом под черным пиратским зонтом мужественный молодой Марс, бог уличных драк, ковыляет. Да он, Веселок, теб одним мизинцем поборет. И чего ты путаешься у них под ногами, как под ногами смеющейся тебе в лицо судьбы: ты хрупкий Паскаль или какой-нибудь мыслящий тростник, но не Ричард же Львиное сердце. Ты осень, а не знойный полдень. Усмири свой пыл.

Они любезничают, он ее по талии да по бедрышкам, как по перышкам, гладит, он любовник-то ласковый. А когда сила и нежность рядом, мужчина неотразим. Спи, Веселок, тебе лучше этого не видеть. Ты ревнивый. Помнишь, еще в юности, босой на снегу стоял, подслушивал, о чем твоя девушка с парнем разговаривала. Спи.

А вот Ольга Петровна одна идет, под зонтом, в синем плаще, тяжелая, как копна сена. Зонтик мал, и она от этого несчастна. Левый бок ее плаща намок, а так она выглядит хорошо: надежно!

Вот она в отделе вывесила промокший плащ на два стула, поставила чайник и и вытащила из сумки бумажный сверток, где пирожки с печенью. Лучше спи, Веселок, а то еще придется тебе расплачиваться за эти пирожки молодой жизнью и всеми честолюбивыми замыслами, которые ты имеешь в отношении женщин. Ольга Петровна измены не допустит. Она убьет любую. И основанием ее поступка послужит даже самое маленькое подозрение , еле слышное, как шорох листьев.

Спи, Веселок, пусть Ольга Петровна кушает свои пирожки и печенья. Она одинока, за окном дождь, в ее домашней светлице не работает выключатель. Она хотела тебя позвать, чтобы ты ей отремонтировал. Но ты не придешь, Веселок, ты спишь. Но ты не проспишь свое счастье, потому что в нашем мире такового для тебя нет. Может, где-то в ином, созданном только для тебя мире. Белены ты что ли объелся, Веселок: да какой бог возьмется создавать для тебя персональные миры? Где он такое количество женщин возьмет, а еще и ублажение для твоей души?

На вахте стоит все тот же вахтер с офицерской кокардой на фуражке, рычит на входящих, дышит перегаром. Спи, Веселок, пусть твоих ноздрей никогда не коснутся злые людские запахи. Поправь одеяло и спи. Фу, Веселок, вот этого делать нельзя, даже когда никого нет рядом. А если тебе это нравится, то ты эго, крупнейший эгоцентрист, влюбленный в собственный апендицит.

Ноздри Веселка затрепетали , и губы расползлись в довольнехонькой улыбке: да, в его организме ничего дурного нет. Ему стыдиться самого себя не за что. Да, он грызет ногти, рубаха всегда выползает из брюк, у него всегда настоящие когти на ногах. Зато он никогда не лезет руками в кастрюлю, потому что таковых нет: жена увезла. "У меня ребенок, - сурово сказала она, - а ты себе и в кружке сваришь". Веселок щелкнул каблуками. Варит он в ковше. Хватает.

Спи, Веселок. На заводе и без тебя все в порядке. Сегодня же понедельник. Шеф твой после вчерашней рыбалки пришел хмурый, сразу же уронил свою голову на стол, положил под лоб свои корявые, как клешни рака, морщинистые руки и уснул. Не переживай, старик еще крепок, ему еще через год на пенсию, сон в неудобной позе ему не повредит. Спи, Веселок, спи, старик. Чем больше народу будет спать, тем легче человечеству будет. Во сне сбываются желания: Веселок сейчас ведет под венец ту, котрую нашел, а старик поймал щуку, которая в том году сошла с блесны и так ударила хвостом по борту лодки, что волны три дня колыхали мировые воды. Во сне сбываются желания, поэтому люди во сне добрые. Во сне и без знания бога исчезают страдания.

Пришел, Веселок, с небольшим опозданием и твой коллега по кличке "Вешалка". Да, он очень худой: много пьет и мало ест. С тоской он посмотрел на твой пустой стол, и какое-то предчувствие ему подсказало, что тебя сегодня не будет, а ты ему нужен, по горло нужен, под завязку. Он хотел занять у тебя денег на опохмелку. А ты, Веселок-врунишка, говорил, что никому на свете не нужен. Не хорошо врать-то.

Вот и Танька, блудница твоя непорочная, заметила, что тебя нет, и нахмурилась: ей так хотелось выговориться! Ее роман опять оказался неудачным, парень оказался козлом, всё оказалось не так. Он не оценил ее душу, ему в ней только корпус понравился. Пошляк! Ты бы, Веселок, будь сейчас на месте, с жаром доказал расстроенной девчонке, что у нее есть душа, да еще какая! Прекрасная, как афинский акрополь времен архаики. Ты бы мастерски утешил девчонку, она тут же бы успокоилась и вытерла слезки. Ах, с каким бы удовольствием ты бы выпил эту росу из ее глазниц. Не ворчи, Веселок, не жалей, что ты в постели: тебе бы все равно ничего не отломилось, хоть медузой ты ползай возле нее. Старость и мудрость - не те качества, которые нравятся молодым развратницам. Спи, не вылазь из постели, Веселок.

И спал Веселок, и не ведал, что в отделе назревал некрасивый конфликт. А все Ольга Петровна, невеста. У нее поднялось давление, потому что она переживала за Веселка: где он, почему не пришел да, может, его убили, а не приведи Бог, он сейчас у бабы. В общем, открыла она окно, чтобы свежим воздухом прогнать комок горя, застрявший в ее горле. А ветер ворвался в окно и Вешалку, который остановился напротив открытой двери, вынес в коридор, ударил об стенку. Много ли Вешалке надо, он такой хилый, что его тень от комара полностью накрывает, ему достаточно открытой форточки, чтобы упасть, а тут окно открыли.

И он как заорет: "Закрывай окно, дура!". А дуре дышать трудно, она не соглашается, ей свежий воздух нужен. Правда, Веселок нужнее, голубчик он нарядный.

Тогда Вешалка сходил в цех, привел оттуда грузчика с кувалдой и гвоздями на сто пятьдесят. Захлопнули окно и забили. Ольга Петровна заплакала. Веселок, как бы ты поступил в этом случае? Ты бы заступился за бедную женщину? Ты бы ведь не дал узурпаторам издеваться над слабой женщиной, еще и вдовой? Молчишь, Веселок, не уверен, ты не любишь конфликтов, ты лучше в постельку спрячешься. Вот и лежи, не брыкайся. Ольга Петровна и не ждет от тебя помощи, она другого ждет, она любовника ждет и чтобы ты дрова переколол и в сарай сложил. Спи, Веселок. Физическая работа тебе не по душе.

Таня конфликт просмотрела, она в это время накидывала на себя шаль, потому что немного продрогла, скорее, правда, на нервной почве, но все же. Она накидывала на свои плечи красную полупрозрачную шаль. Если бы ты ее видел, Веселок, в это время! Она выгнулась, все ее линии, золотом черненные, натянулись, выпуклости налились, лицо разрумянилось, глаза оживились. Ты бы ослеп, Веселок, а если бы остался зрячим, то лопнул бы от вспухшего желания, ты бы черной кровью изошел, тебя бы за счет профсоюза похоронили, голодного, злого, с неудовлетворенной микробой в паху. Спи, Веселок.

Веселок проснулся

И не только проснулся, но и пришел на работу.Не успел он появиться в коридоре второго этажа, как к нему бросилась стройная нимфа. Во сне это или в сказке? Но волосы ее разметались, каблучки застучали, словно черный клавиш рояля голос подал. Ах, хороша женщина, Таньки лучше, правда, Танька родней.

Женщина схватила Веселка за руку и требовательно поволокла.

- Вас Юрий Иванович с утра ищет, а вы...

Она так тесно прижалась к нему своей служебной ненадобностью, что коснулась распаренной теплой грудью его руки. Веселка ожгло, он побагровел, тяжело задышал.

- Да погодите вы, - взвыл Веселок, вырвался и юркнул в боковую дверь. Возле умывальника он остановился, прислонился к стене и застонал. Сладость женского прикосновения парализовала его, нежно задурманила.

Смыв с лица горькие бессильные слезы, Веселок вышел в коридор. Нимфа ждала его у стенда с газетой.

- Не то поели, - захохотала она, - идемте к директору.

Веселок покорно побрел за ней. Противно, как вонючее болото, запахла под свитером грязна рубашка. И чем глубже он угадывал скрытое под платьем тело секретарши, тем гаже ему становилось за свою грязь, лень, за полное запустение тела. Хоть бы зарядку по утрам делал.

Директор предложил съездить в командировку в Москву. Дело совсем пустяковое, Веселок справится. Его и раньше в разные дыры толкали. Это лучше, чем видеть, как он с умным видом, вызывая раздражение рабочих, по цехам в туристских ботинках шляется. Почему Веселка до сих пор не уволили с завода, никто сказать не мог. Наверное, привыкли, мужик-то он не вредный, зарплата маленькая - не жалко.

Веселок обрадовался командировке как возможности улизнуть из города, улизнуть от всяких проблем, а главное, от собственной лени. В Москве он бодр, энергичен, как ошалелый, ищет в консерваториях и театрах ту женщину, котора тогда приветливо поговорила с ним у цветочного киоска. Ему кажется, что с ней бы он жил хорошо. Он представлял: ей тоже плохо, и вот они встречаются где-нибудь в театре (места рядом), узнают друг друга и больше не расстаются. В какой же бред ты веришь, Веселок! Но он верил, верила же Ассоль в алые паруса. О люди! Держитесь подальше от Веселка: у него крыша дымит, он шизофреник.

В отделе обрадовались приходу Веселка. Вешалка тут же занял денег, Танька отвела Веселка в угол и сказала, что полностью разочарована в человечестве, что все люди козлы, кроме одного. Один - это, конечно, Веселок. От такого комплимента, хот и ложного, на душе потеплело. И Веселок решил, что привезет Таньке из столицы какой-нибудь дорогой сувенир. Правда, зарплата у него куцая, но любовь требует жертв, иногда целой жизни.

Веселок, как молодой жеребец, зарделся от такой мысли. Нет, он бы не отдал свою поношенную, почиканную молью жизнь за одну ночь даже с царицей Тамарой, даже с Нефертити. Так одержимо он дорожил ею, но почему? Этого он и сам не знал. Любить ее он точно не любил - за что любить такую пресную и кусачую, злую и невразительную? Ни славы, ни покоя он не достиг и не достигнет, пришел в этот мир без ярких качеств, таким же тусклым и умрет. Не успеют еще могилу закопать, а о нем уже забудут. Человек, который в жизни ничего не добился, даже в постели. Очень обидно. Хот бы раз красивую, стройную поласкать. Таньку бы...

Приезд в столицу

Веселок проснулся в самом гадком настроении. Не только встать в строй и начать новую жизнь не хотелось, но просто открыть глаза и посмотреть на окружающие вещи. Все было противно. И даже молодая женщина, сидящая за столиком, наверное, четвертый пассажир, которую вчера Веселок так ждал (между прочим, недурна собой), не порадовала его. Раньше надо было явиться: за окном Петушки, не успеем насладиться друг другом. Да и не до женщины сегодн Веселку. Душа болит, все скверно.

Веселок спустился с полки, скромно поздоровался и поспешил в туалет хоть во рту прополоскать: на желудке будто эскадрон дохлых кошек ночевал. Фу, гадость.

Освежившись, он вернулся в купе более миролюбивым и на пассажирку посмотрел с интересом. Его поразили и даже как бы оттолкнули ее крупные надбровные дуги. Однако ее улыбка и зубки были выше всяких стандартов. Голливудская улыбка. И бедра, черт побери, ничего.

- Где ж вы были вчера? - упрекнул ее Веселок.

Она недоуменно посмотрела на него.

- Дома, где ж еще! Готовилась к сессии.

- Ах, так вы студентка одного из вузов столицы.

- Однако это вы тонко заметили.

- И не хотите дать адресок, - как бы огорчился Веселок. На самом деле после вчерашнего невоспользованного наслаждения, эта мадам интереса не представляла. Ну, было в ней что-то, но больно уж шустрая. Скромность украшает женщину, так считал Веселок.

Проехали большое кольцо, вскоре поплыло здание Казанского вокзала. Веселок так и не попросил телефончик, хот ситуация могла бы сложиться благоприятно. Но Веселок решил не размениваться на мелочи. Не юноша, пора искать единственную, лучшую, безукоризненную партнершу и сердечного друга. В Москве больше милых женщин, которые поймут непрактичный характер Веселка. Правда, они и сами непрактичные, да черт с ними! Как хочется в мире и согласии с женщиной жить.

А его бровастую, оказывается, встречали - и кто! Поистине сюрпризы преподносит судьба. На перроне стоял с букетом куцых гвоздик тот самый дворник, с которым они много лет назад ходили в церковь, искали бога, знакомились с шедеврами искусства. Он изменился: постарел, конечно, а главное, не было в глазах чистого, наивного выражения. Мужик и мужик, правда, лицо не без приятности и рост выше среднего. Еще представляет интерес для глупого пола.

Дворник, назовем опять его так, галантно протянул руку даме, отвесил встречный, потому что за встречу, поцелуй, далеко не дежурный (ишь, сластолюбец!).

Веселка он сразу узнал, но сделал вид, что узнал попозднее.

- Значит, так, старик, сегодня в Станиславском потрясающий спектакль дл интеллектуалов. На афишах пусто. Приходи к семи.

И подняв с земли сумку своей гостьи, он слился с потоком вечно бредущих людей. Можно сказать, что он слился с человечеством.

Веселок выкурил сигаретку, поднял свой нищий багаж и пошел в сторону метро. Было раннее утро, не вся Москва еще проснулась. И, может быть, какая-нибудь ласкова особа видит в седьмом своем освежающем сне его, Веселка, в качестве суженого.

Как ни скверно было на душе, от такой шутки Веселок не мог не улыбнуться. Где-то на краешке сознания, там, где осмысливается только правда, он считал себя никчемным человеком, далеко не подарком для супружеской жизни. Был такой комплекс у Веселка.

В общем, жить, как живет простой человек, обыватель, ему было скучно, он не полностью реализовывал себя, Бог дал ему таланты. Зарытые в землю, они беспокоят, болит совесть от того, что он их не совершенствует, а совершенствовать их он не может, потому что ленив, а Веселок считает, потому что не устроено его тело, оно не получает постельного уюта, например. Для этого надо все же найти женщину, которая не стала бы требовать, чтобы он стал таким-то, таким-то и таким-то. Веселок очень хотел, чтобы он понравился таким-то, таким-то, каким он есть.

Он плыл под белые своды метро. И как-то неожиданно, само собой, блестящий свод распахнулся, и Веселок оказался в небе, в синем беспредельном пространстве. Он вдруг подумал, что здесь, на небесах, вечность кажется веселой, беспечной, а на земле черной, глыбистой и холодной.

Когда появился Всевышний, Веселок поблагодарил его за то, что он изредка балует Веселка , переносит в иное, более ласковое пространство.

- Что я наделал? - тревожно спросил он Всевышнего.

Всевышний сказал, что до человечества ему дела нет, он следит за душой каждого, а не за огромной душой организации, что такое душа человечества - он не знает. А душа девочки, над которой предлагали надругаться Веселку, прекрасна. И Всевышний очень рад, что Веселок сохранил эту прелесть.

- Но, - возразил Веселок, - я сохранил цветок, но поджег целую оранжерею. - Я уже говорил, - терпеливо объяснил Всевышний, - целое не мое ведомство, заведую не стадом, допустим, стадом коров, а душой одной коровы, другой коровы.

Веселок пробурчал что-то недовольное, на что Всевышний посоветовал жить по Нагорной проповеди и, как показалось Веселку, с удовольствием опустил его, грешного, на грешную землю.

Родственница

После метро Веселок долго ехал на автобусе, вышел у кинотеатра и пошел к родственнице, которая еще не знала, что она не родственница уже Веселку, а Веселок это знал, но нахально пер, круша подмерзшие лужи своими туристскими ботинками с железным осколком в подошве.

Тетя Вера была родственницей через жену. А жены уже не было ни фактически, ни теоретически. Но Веселок не скажет об этом старушке, а вдруг согласно обстоятельствам выгонит. Ему же ночевать негде будет.

Грех это или нет? Если спросить, Всевышний не скажет. Дело, мол, твоей совести. А может быть, это такой незначительный вопрос, что и обращать на него внимание не следует. Не может человек прожить жизнь, чтобы каждый поступок был чист. Душа человеческая формируется не всеми поступками, а избранными, которые попадают на суд божественного закона. Иначе, если разглядывать все поступки человека, то и божеского времени не хватит. А вообще, иногда человеку виднее, чем богу, куда он катится.

В той ситуации Веселку бы надо избрать смерть. Совершил он тяжкое преступление. А Всевышнему показалось все нормально, он остался доволен выбором, девочка понравилась. Поистине, на бога надейся, но сам не плошай.

Звонкий собачий лай оборвал рассуждения Веселка. Вдоль липовой аллеи бежал серебристый пудель. Задрав голову к небу, он облаивал ворону, которая нагло перелетала с дерева на дерево. Ничего особенного в этой жанровой картинке, разве только обращало на себя внимание лицо старухи, стоящей у крылечка с поводком. Оно было хмурым, неприветливым, с небольшой натяжкой его можно было бы назвать человеконенавистническим. Но это только казалось, что тет злая, Романовна была добрейшей душой. И пуделя она спасла от пыток, вырвав его из жестоких рук. От слепоты спасти она его не могла, подростки выкололи глаза щенку. Ничего, не выбросила урода, выкормила. Зато теперь ей награда смотреть, как резво бегает собака, будто зрячая.

"Вот такие поступки и формируют душу", - подумал Веселок, здороваясь с подружкой тети Веры. Та узнала, тоже поздоровалась. Приветливо его встретила и тетя Вера. Она, каким-то чутьем угадав, что ботинки у Веселка неблагополучные, тут же принесла мягкие тапочки, а ботинки поставила на батарею сушиться.

- Романовну видел, - похвастался Веселок.

- Богохульствует, совсем на старости лет с ума сходит, - ледяным тоном сказала тетя Вера.

Веселок вздрогнул: тетя Вера не любила богоотступников, ох как не любила.

Веселок с удовольствием сел за кухонный стол. Хорошо ему у родственницы, потому что его здесь сильно ценят. Как-то он тете Вере все евангельские притчи растолковал, чем очень расположил старушку. Она до сих пор смотрит на него с некоторым удивлением: человек молодой, а такие знания в богословии.

Веселок с уютным удовольствием выпил чашку хорошо заваренного чаю, попросил еще.

- Тетя Вера, - неожиданно спросил он, - а зачем надо в бога верить?

Старушку как молнией ударило. Вопросом ее смело из кухни. Веселок даже встревожился: уж не плачет ли в истерике, сидя под иконами. Она вернулась, накинув на плечи старую железнодорожную шинель покойного мужа с петлицами. Они придавали скупому на эмоции лицу тети Веры какую-то казенную важность, солидность.

- Бога нет, все позволено, - ответила тетя Вера расхожей фразой и воскликнула от себя, своим сердцем: - А как же без веры любить Бога?!

Веселок понял. Старушка сказала искренне о заветном. Она не любила людей. Покойный муж звал ее рыбой, имея в виду холодность жены, цветы почему-то в ее квартире не росли, засыхали. Она держала на телевизоре букет роз, аккуратно их поливала, как всякая обыкновенная хозяйка, но это были искусственные цветы. Холодная, неприветливая аура тети Веры действовала неживотворно на все живое. Она любила одного человека на свете: Иисуса Христа. И любила, как человека с иконописным лицом, строгих нравственных правил. Т.е. идеального человека, по которому надо мерять остальных людей. А те, естественно, сравнения не выдерживали. Как девицы собирают и клеют в альбом фотографии любимых артистов, так тетя Вера имела несколько самодельных альбомов изображения Христа. Церковь была любимым местом старушки. Фигурка распятия ее умиляла.

- Вот сейчас бога забыли, - веско проговорила тетя Вера, кутаясь в шинель, как будто теперь посмертно пыталась найти защитное супружеское тепло, - и какое хулиганство творится. Романовна ведь у детей щенка отняла, глаза ему выкалывали. Безобразное преступление. Дети же... Христос в этом возрасте с богословами мог беседовать.

"Так-то все так, - подумал Веселок, - но ведь безбожница и матершинница Романовна отняла щенка, выкормила, вырастила. Тетя Вера только помолилась за него. Она не переносит запахов посторонних в доме. Терпит вот меня, но и только!"

Пока Веселок пил третью чашку чая, тетя Вера постелила ему на диване. Веселок с удовольствием лег подремать. Старушка поверх простыни укрыла его пледом. Веселок с благодарностью принял этот жест. Почему-то с этой старушкой, влюбленной не в людей, а в Христа, ему хорошо. Правда, в каждый приезд приходится ей Евангелие читать. У тети Веры зрение не очень.

С ощущением, что ему хорошо и покойно (постель чистая, грех не засчитан на небесах), Веселок уснул подобно младенцу. Перед ним лежал чистый лист судьбы, будто предложили попробовать начать жизнь по новой. И в первую очередь приснилась ему симпатичная женщина с приятными уютными грудями, свято не допускающая и мысли о том, что у ее мужчины могут быть недостатки. Она любила его, как Христа, только все больше с человеческим уклоном. Она понимала: хоть он и Христос, а все человеческое ему не чуждо.

Как жалко, что у нее во сне не было плоти, хотя Веселок и проснулся с ощущением женских касаний. Проснулся в хорошем настроении, потому что подумавшаяся мысль не огорчила его, а подумалось следующее: душа может существовать в нескольких мирах, но тело принадлежит только одному миру, который по этой причине и называют реальным. Из этого следует только одно, что сожитие с призраком или вымыслом невозможны из-за отсутствия плоти.

Попив чаю с рыбным пирогом (рыба в этом доме не переводилась), Веселок засобирался в центр. Он не забыл, конечно, почитать старушке немного из Евангелия. То место, где блудница омывала мирром ноги Христа. Эту картинку тетя Вера особенно любила. Плакала.

Старушка, когда кончилось животворное чтение, полила свои искусственные розы, а Веселок, надев ботинки с шерстяными носками, пошел морозной дорогой, под сопровождение ледяного хруста, искать себе новую судьбу. Он пошел искать призрак женщины, которая сегодня приснилась. Ее присутствие вдохновило его. Так хорошо было после сна, как будто в трех водах умылся.

Подойдя к театру, Веселок почувствовал, что у него в жизни начинается стеснительный период. Во-первых, поношенных до срамоты своих стеснительных ботинок со стружкой в подошве он начал стесняться еще дома, сейчас на него нашел стыд за старомодное драповое пальто, до ужаса тяжелое от влажности. Он почувствовал большое облегчение, когда сдал его в гардероб, свитерок-то на нем был ничего. Но все же, увидев свое отражение в зеркале, он отвернулся. Что зеркало может утешительного поведать Веселку? Только какую-нибудь гадость: о некрасивом полненьком теле, нищете одежды... Лицо, правда, более-менее интересное у Веселка. Сытого хамского жлобства нет, лицо страдающего за человечество интеллигента. Какая ложь, господи!

Веселок с неловкой рассеянностью отыскал свое место в свободном ряду и сразу повернулся лицом ко входу, затылком к пустой темной сцене.

Пришел дворник. Один.

- А где подруга? - спросил его Веселок.

- Это не для ее мозгов, - проворчал он в свою густую бороду.

- Так зачем водишься с такой? - машинально упрекнул Веселок. - Еще и Апину слушаешь?

Веселок ожидал, что дворник переспросит: "Кого-кого?" Но он, оказывается, знал и Апину, и Кузьмина, и всех звезд эстрады.

- Чувствуется женское влияние, - засмеялся Веселок.

- Только не надо смеяться, - огрызнулся дворник. - Всё в этом мире относительно.

- Ну уж! - даже присвистнул Веселок. - Не будешь же ты спорить, что Моцарт совершеннее Добрынина?

- Совершеннее, - нехотя ответил дворник, - но это ничего не доказывает. Под куполом бескрайней Вселенной они одинаковые.

- Это тебе твоя пассия сказала? Не узнаю тебя, Стас.

- Тебя это же ждет!

- А чем ты занимаешься, Стас?

- Развратом.

Веселок рассмеялся, кажется, азартно. Женщина, сидевшая впереди, оглянулась. Оглянулась всего на секунду, на долю секунды, но этой песчинки времени хватило Веселку, чтобы разглядеть, узнать в этой женщине свою судьбу.

Стас, заметив реакцию Веселка на женщину, сочувственно вздохнул, потрепал за плечо.

- Извини, старик, помочь не могу. - Он имел в виду стеснительность Веселка, вдвоем было бы легче найти с женщиной язык. - После спектакля сразу на такси домой.

- Да что за спешка? - удивился Веселок.

- Понимаешь, такая любовница ждет, что сейчас уже охота.

- Поздравляю, хотя я удивлен.

- Мы давно не виделись, - уклончиво ответил бывший богослов Стас, а ныне обыкновенный грешник по женской линии.

- Мог и не приходить, - сказал Веселок, - раз так прижало.

- Да спектакль нахвалили. Говорят, много нового, может служить учебником жизни. Любопытно. Может быть, под сводом философских знаний есть что-то новенькое.

На сцене вдруг загорелся свет. Спектакль начался. Но прежде чем заняться им серьезно, Веселок украдкой посмотрел на женщину, которую он назвал своей, правда, она об этом еще не знала. И узнает ли!

Хороша...

На сцене силуэт горы: один склон крутой, другой пологий. К скале приставлен здоровый камень. На нем цепи. Камень и цепи, каторжный союз.

За скалой высветился большой занавес. Бог мой, какими только он сюжетами не расписан. Здесь и женщины, ждущие любви, и женщины, продающие любовь, и натюрморты с кувшинами вина, жареными фазанами. Изумительные пейзажи, на каждом по стогу сена. А как все выписано - так натурально, что если бы в театре оказались птицы, они набросились бы на виноград. А Веселок бы набросился на смуглую фламандку, она уже напомнила ему, что он мужчина. Но женщина, которую он назвал своей судьбой, опять обернулась и посмотрела на Веселка, ему показалось, укоризненно. Он сразу отвел глаза от фламандки и уставился на яблоню. Яблоки на ней были сочные, и у Веселка скоро вытекла слюна. О, волшебная сила искусства.

Занавес заколыхался. Заиграли на фруктах блики, зашумели листья, удлиннились тени. Полнейшая иллюзи жизни. Несколько зрителей бросились к сцене. Но Веселок остался на месте. К сожалению, он был не свободен. Стас рылся в кошельке, искал денег на такси.

Выбежавшие из-за скалы милиционеры прогнали прибежавших мужиков. Посрамленные, они вернулись на свои места. "Яблок хотел тебе набрать", оправдывались они перед женами. Иллюзия жизни удивительная.

"И вот такой жизни был лишен Сизиф. Он не мог смириться с этим. Обманул богов и ушел из царства Аида", - прокомментировали со сцены.

На сцене появляется Сизиф. Где только нашли такого культуриста. В зале происходит перемена. Теперь мужчины начанают следить за женами. Великолепное тело Сизифа многих, наверное, натолкнуло на грех. Тем более всеми движениями, всеми жестами он дает понять, что не евнух.

Он выпил вина, съел яблоко и увидел симпатичную девицу в набедренной повязке. Последовательность действий Сизифа настолько ясна, что женский истеричный голос из зала крикнул девице:

- Беги!

Девица как будто не слышит. Она продолжает рвать виноград, лакомиться вкусными ягодами.

Сизиф подкрадывается к ней, начинается борьба. Сизиф доволен, он уверен, что победит, как и подобает мужчине. Женщина тоже уверена, поэтому кричит скорее в нетерпении, чем в отчаянии, чтобы потушили свет.

- Еще чего! - возмущается публика. - А за что мы деньги платили? Не за то, чтобы спектакль в темноте смотреть.

Но Сизиф по каким-то своим соображениям, из чувства личной безопасности, наверное, камнем разбивает плафон. Сцена погружается во мрак.

Когда свет загорается вновь, зрители видят греческих богов, сидящих на скале, и Сизифа, сгорбившегося на камне, бряцают цепи.

Обвинительное слово берет Аполлон (а судьи кто?):

- Люди и боги! Перед нами Сизиф, смертный, не хочет умирать.

- А кто хочет? - возмущается Сизиф. - Уж не ты ли, Златокудрый? Да спросите зрителей, сойдите в зал, кто из них жаждет умереть? Спросите их, и вы узнаете, как непопулярна смерть в живом мире.

- Знаю, - говорит Аполлон, - но люди не возмущаются, когда им предлагают сесть в лодку Харона. А ты, Сизиф, обманул нас, сбежал из царства Аида, хочешь жить вечно. Ты восстал против мирового порядка, но мировой порядок неумолим. Ты умрешь, Сизиф, но перед этим будешь наказан. Камень, на котором сейчас сидишь, ты будешь закатывать в гору, а он в последний момент всегда вырвется из твоих рук.

- Помилосердствуйте, боги, - ревет Сизиф, - я жить хочу, я еще не напился ею, я еще силен, жаден. Зачем вы меня хороните преждевременно?

- Преждевременно? - с интересом переспрашивает Аполлон. - А сколько же лет ты хочешь еще пожить?

Сизиф молчит, высчитывает годы.

- Я думаю, что еще бы тысячу лет мне хватило. А то у меня сейчас такое чувство, что я только еще надкусил жизнь, не распознал ее.

- Нет, Сизиф, можем дать тебе всего один день.

- Я не откажусь, - благодарно говорит Сизиф, - хотя это всего пылинка. Но жизнь мне слишком дорога, чтобы пренебрегать ею, даже самой малой частью ее.

- А что ты будешь делать в этот день? - любопытствует Аполлон.

- Как что? - удивляется Сизиф. - Зажарю барана, выпью вина, поиграю с женщиной.

- А если дадим тебе еще один день?

- Зажарю барана, выпью вина, поиграю с женщиной.

- И тебе не надоест?

- Нет, - твердо ответил Сизиф. - А если надоест, то я посплю немного.

- Ты ни одного дня не получишь, Сизиф!

Гаснет свет, и громко звенят цепи.

И снова на сцене высвечивается скала. Сизиф покатил на нее камень. Первый рейс. Трагедия еще не откупорена. Но вот камень роковым образом вырывается из рук. О, боги! Сизиф бежит за ним вниз. Второй рейс. Сизифа сильно дразнит занавес. Иногда он становится таким сочным, как бы наливается свежей краской, как бы покрывается новым слоем лака. Сизиф останавливает камень и бросается к прелестям мира. Но, увы, все же это искусный рисунок. Сизиф от безумия бьется головой о камень. Мертвый хочет стать мертвей.

Течет песок, идут годы, века. Лицо Сизифа становится смиренным, в нем нет надрыва от любви или ненависти. В нем нет больше желаний, так как Сизиф смирился, он понял, что природа занавеса - это химическая краска, что жизнь - это иллюзия. Она больше не привлекает его. И сразу же, как только ему открывается истина, краски занавеса меркнут, начинают жухнуть, трескаться, отваливаться. Вскоре вместо живописных жанровых сцен обнажается белая пустота...

- Ну и что? - воскликнул Стас. - Что нового они сказали своим спектаклем? Кому незнакома иде пустоты! Все, хватит, больше меня никто не купит. Дурак, старый осел. Поверил, что человек еще что-то может сказать.

- Чего распсиховался? - спросил Веселок.

- Да как не психовать. Сказали, что сходи, посмотри, что в спектакле программа жизни. Да я уже десять лет назад свободно цитировал буддизм. До сих пор помню: когда мудреца спросили, не видел ли он, как здесь прошла женщина, он ответил, что видел, как здесь прошел скелет! И вот сегодня мне эту догму за истину выдают. Не верю, не верю. Истина не отражается в человеческих умах. Она вне досягаемости. В книгах, самых-самых мудрых, есть только то, что может помыслить человек. Поэтому человеку, ищущему истину, книги читать бесполезно. Аристотель, Платон, Ницше и другие тысячи философов за тысячи веков непременно бы открыли истину, если бы она была доступна человеческим мозгам. Вот к такому я выводу пришел, и я не верю ни в бога, ни в черта. Мне жаль, что я этим открытием истины слишком долго занимался. Годы ушли. Лучше бы жил их!

Они наконец-то получили по номеркам свои одежды, оделись (москвич в подержанную дубленку) и вышли из театра. Стас кинулся было в метро, но Веселок его остановил:

- Да погоди ты, скажи, а как ты думаешь жить?

- Как Сизиф, - засмеялся Стас, - зажарю барана, выпью вина, поиграю с женщиной.

- Как это странно от тебя слышать!

- Что странно, что тут странного?

Они спустились в метро, на поверхности земли было холодно, встали у газетного киоска.

- Что странно, - повторил Стас, - много ведь лет жил, чтобы узнать как можно больше, с верой жил. Христос, Будда - мои кумиры. И узнал, что больше узнать невозможно. "Я знаю, что ничего не знаю", - говорил Сократ. Вот и я попал в подобную ситуацию. Раньше я знал, что надо жить достойно, а как только засомневался в необходимости нравственных правил, то задал вопрос: "А зачем? Почему не изменить жене, если это приятно? Не смертельный номер. Почему не ударить человека, если он противен тебе, а тем более если он оскорбил тебя, да еще при даме. Чем зло хуже, чем добро, если и без него невозможна жизнь?". Ну, я, например, не смогу избить человека, потому что у меня душа не лежит к сильным поступкам. Но почему мы должны избегать зла, если добро и зло равноправно участвуют в созидании жизни? Я понял, что только по эстетическим соображениям. Когда душа не принимает. Просто человечество живет по разные стороны баррикад. Одни в армии добра, другие в армии зла. Воюют. Энергия этой войны поддерживает жизнь. А перед богом мы все равны, все наивные дети. Вот когда мне объяснят, чем Петр лучше Иуды, тогда я, может быть, задумаюсь: почему все же добро? Петр трижды предал Христа, а Иуда один раз, и как он за это расплатился!

- Хорошо, - ошарашенно сказал Веселок, - над Иудой и Петром стоит подумать. Но в бабники-то ты тоже от отчаяния подался.

Стас грустно (кстати, как заметил Веселок, грусть - основной мотив поведения друга) и неожиданно дерзко посмотрел на Веселка:

- Помнишь, мы как-то с тобой выходили из Пушкинского, а навстречу нам поднималась девушка.

- Помню, - улыбнулся Веселок. - Я еще подумал тогда, зачем ей идти на шедевры, когда она является шедевром?

- Вот с нее все и началось, - тоже улыбнулся Стас от приятного воспоминания. - Я же мальчик тогда был и не страдал от этого. А ее совершенство вдруг зажгло. Как ты знаешь, после этой встречи я поспешил жениться. Женился, стал мужчиной, познакомился с плотской стороной жизни. Думал, что познакомился. Жена не разожгла меня, вяло жизнь протекала. И вдруг вот эта мартышка с поезда, с которой ты утром вышел из вагона, показала, как мощны и сладки интимные отношения. Я с ума, старик, схожу, это новая жизнь. Я теперь смотрю ее фильмы, слушаю ее пластинки, смеюсь над ее шутками. Раньше я видел в этом пошлость, а сейчас - сильную жизнь, полную страсти, новизны. Вчера ей записывал шедевр современной эстрады на кассете с Моцартом. Моцарт теперь мертвый для меня. Так вот, до свидания.

И он ушел в свою новую телесную жизнь, которая кажется ему настоящей. Вс его нынешняя радость в том, что, ему кажется, он наконец-то пристал к чему-то определенному, истинному. То есть впал в яркую иллюзию, но еще не разглядел, что это иллюзия.

дикий костеР

Выйдя из метро, Веселок пошел через скупую незначительную площадь в сторону крупно освещенной улицы. Ветер дул в спину.

"Живем, мучаем себя, - подумал он, - делим мир на добро и зло, на врагов и своих, и не понимаем, что это безнадежно. Мир целен, как резиновый мячик с красной и синей половинками. Отдели их друг от друга, с шумом выйдет воздух, жизни не будет. Но мы все же пытаемся отделить, ликвидацию зла делаем целью жизни. Правильные ли у нас цели? Куда же приведет нас в конце концов эта безумная нравственная битва?"

Веселок обогнул афишную тумбу и оказался на широкой, хорошо освещенной улице. Но как ни старались гореть фонари, улица была вялой, безжизненной, ни одного прохожего, кроме Веселка. А он вдруг среди фонарей разглядел настоящую луну. Узнал и подумал, что сейчас кто-то из его провинции тоже смотрит на лунный диск. Там не спутают луну с неоновыми фонарями, там скромные лампы, скромный свет.

Прощай, моя мила провинция. Если твои люди и нехорошо относились ко мне, что с них взять: люди есть люди! Но прекрасны твои чистые леса, да и люди еще достаточно наивны, чтобы разделять человека на тело и душу, они еще не думают о двойственности, не встали на тропу войны.

Безлюдность улицы начала пугать Веселка. Ни машин, ни людей, ни собак, ни музыки из окна жилого дома. Хотя, Веселок был уверен в этом, в квартирах не бездействовали. Там пили вино, смотрели телевизор, бранились, жили. Но все надежно укрылись от проницательного взгляда Веселка.

Да нет. Неправда! Нет причин, Веселку, наоборот, поверяют свои тайны, даже интимные. Так почему же улица пуста теперь?

Безлюдье наступает перед началом какого-нибудь людного события. Уж не явится ли конец света, событие, уже давно обещавшее посетить человечество в самую знойную точку его существования.

"После конца света бывает начало света, когда оживают мертвые и снова начинают свое горькое существование. Кем приду снова в этот мир? - смиренно подумал Веселок. - Не человеком, только не человеком. Сначала лучше бы деревом, чтобы отдохнуть от проклятой двойственности, яблока раздора дл этого мира".

Вдруг улица почернела от выбегающих из подъездов людей. Захлопали двери, заскрипели пружины, послышались взволнованные крики людей. Все бежали в сторону высветившейся церквушки. Перед нею, как помнил Веселок, была небольшая уютная площадь.

"Куда же бежит народ?" - удивился Веселок. Вскоре все открылось. Мужчина, обогнавший Веселка, поскользнулся и упал. Шлепнулся так, что шуба нараспашку. Ветер подхватил и прижал к стене выпавшую из рук газету.

Веселок осторожно обошел пострадвшего, может, уже мертвого, но одним больше, одним меньше - толпа не плачет по отдельным личностям. Но Веселок-то вынужден: он нездешний, он не принадлежит толпе. Он так осторожно обошел мертвеца, что не наступил не только на назойливо распахнувшуюся шубу, но и на еще более назойливую тень от нее.

На аптечном крылечке, освещенном красной лампочкой, Веселок развернулгазету, прочитал заголовок и грустно улыбнулся. Его догадка подтвердилась: люди бежали казнить еврея.

Измучившись жизнью, запутавшись в истинах, оставшись без хлеба, люди нашли виноватого.

Заголовки газеты пестрели: Кто виноват? Кто виноват? И категоричные ответы: Евреи! Евреи! Евреи!

Мы живем впроголодь, наши дети болеют от радиации. Кто-то виноват в этом, кто-то должен ответить за это? Евреи виноваты в этом, евреи должны ответить за это!

Веселок посмотрел на бегущий народ. Сколько их, судей, каждый мечтает принять участие в спектакле под названием "Голгофа", сыграть главные роли - роли палачей.

Невеселым холодком повеяло на сердце. Сегодня убьют одного, завтра другого, послезавтра третьего по выбору полоумной фантазии привыкшего убивать народа.

С тихим презрением глядел он на бегущих. Привычная картина истории: ату его, ату! "Берегись толпы", - говорил великий стоик.

Какое-то легкое человеческое создание ударилось в спину Веселка. Он посторонился, уступив бегущей дорогу. Она, не останавливаясь, поблагодарила его ледовым пожатием руки. "Боже мой! - ахнул Веселок. Ноги у женщины были босые. - Она же простынет". Из самых лучших отцовских побуждений он рванулся за ней, чтобы поделиться обувью, но она уже затерялась в толпе.

Наконец невольный, а точнее, подневольный бег Веселка оборвался. Он уткнулся в хмурые, тесно прижатые, пригнанные спины. Веселку захотелось в первые ряды, он начал протискиваться. И к своему удивлению, как будто ему покровительствовала судьба, он легко прошел сквозь плотную толпу.

Но, попав в первый ряд, Веселок так растерялся, что тут же хотел было повернуть назад, одннако кольцо людей плотно сжалось.

"Каким же ветром меня сюда занесло!" - с отчаянием подумал Веселок. Это он из-за сострадания к босой женщине оказался в антисемитских кругах. Хотел согреть ее ноги, а если бы повезло, то и все ее хрупкое тельце. Не туда он попал, нет ему места в политически настроенной толпе. И он сделал вторую попытку выйти из игры.

Увы! Чья-то сильная рука схватила его за ворот:

- Стой на месте, пархатый!

- Я не еврей! - запротестовал Веселок и подумал, что чем-то он уже заслужил тяжкую немилость у толпы.

В центре площади был очерчен белый круг, за который нельзя, а Веселок, видимо, заступил, но не называть же за это пархатым. Что-то тут вообще неладно. Надо все же тикать. На площади настраивалась весьма серьезная ситуация. Появился юродивый в лаптях, с мешком за плечами. Мешок он снял, поставил на асфальт и начал раздавать камни, которые были в мешке.

Веселок отстранился от его руки, чтобы избежать камня, и опять услышал окрик:

- Не дергайся, пархатый!

- Ты слепой, что ли? - сдержанно разозлился Веселок.

- Ты смотри, - услышал он удивленный возглас, - и правда морда рязанская.

"Так-то лучше," - удовлетворенно подумал Веселок, но не взять вторично булыжник из рук юродивого побоялся. Придурковатый старик, подавая камень, строго посмотрел на Веселка.

"В кого бросать?" - со страхом подумал Веселок. В это время на середину площади заехал грузовик, груженый дровами. Как только машина остановилась, в кузов тут же залезли чубатые парни в красных шерстяных рубахах и узких сапожках. Веселок подумал было, что они начнут петь и танцевать, но они принялись сбрасывать березовые полень на мостовую.

Тихо и свежо запахло русской рощей. Наверное, поэтому с болью вспомнилась Троица в русской деревне, когда каждый дом был украшен березовыми ветками, воткнутыми за наличники. Благодаря этому нехитрому украшению деревенская улица выглядела зеленой. К этому опрятному пейзажу присоединялись запахи свежеиспеченного хлеба, пирогов из калины. Так почему же сегодня у русского мужика глаза налиты кровью? Раньше он не был таким агрессивным.

Расстроганный воспоминаниями, подобревший от них, Веселок преданно посмотрел на людей. Вот сейчас они улыбнутся, застесняются своей шутки, ради которой собрались, и разойдутся по домам. Увы! Люди как стояли, так и стоят с чеканно суровыми лицами. Запах березовой рощи не смягчил их души, жаждущие справедливости, мщения.

Эх вы, березы, русские березы! О вас еще поют на простонародных застольях, но на нравственную жизнь вы уже не влияете. Времена поэзии и нежной, чистой души прошли. Теперь у народа звериный оскал, публичное сердце!

Люди держали в покрасневших от холода руках отяжелевшие камни. Неужели они приготовились убивать, забить какого-нибудь несчастного евре насмерть? Ну и жизнь пошла. На старой христианской площади, продуваемой вечными ветрами, ждали крови, преступления, соучастником которого станет каждый. Поняв, что и ему не избежать этого, Веселок еле удержался, чтобы не упасть в обморок. "И упаду", - подумал он, успокаиваясь найденным решением, весьма, конечно, сомнительным.

Дрова выгрузили, грузовик уехал. А из толпы выскочили девки в нарядных шерстяных сарафанах. Все же холодно, осень со снегом. Девки повели хоровод. Пока они кружились, вот такой ширины, вот такой высоты, выросла стройная поленница дров. И чубатые парни гикнули, подхватив девок, тоже пустились в пляс. "Что ж, - подумал Веселок, - изящная сценка перед преступлением".

Камень все тяжелел в озябшей руке. Он как бы созревал для святого или гнусного поступка. Кому как. На вкус и цвет... Веселок больше не мог терпеть камень в руке. Или сейчас порвутся сухожилия, или... Веселок расслабил ладонь. Камень без грохота тихонько скатился на мостовую. Веселок облегченно вздохнул, словно камень не только с тела, но и с души свалился. Он подул на затекшую ладонь и засунул в карман. Жест невероятно наглый. Но никто этот жест не заметил. Все отвлеклись на чудовищный рев техники, приближающейся к площади.

- Пархатого везут! - радостно закричала толпа. По площади прокатилась волна удовольствия.

- Пархатого везут, - машинально повторил Веселок. И тут же прикусил язык. Но было поздно: слово было произнесено.

На площадь въехал пятитонный кран. Не много ли, чтобы поднять одного человека? Впрочем, толпе видней, толпа любит эффекты. На красном крюке крана болтался железный крест, к которому был привязан маленький голый человек. Тело его посинело, вид был самый жалкий и неподвижный.

- Да он же мертвый, - разочаровались в толпе. Веселок, наоборот, обрадовался, что человек уже отмучился. Ему уже все равно, как жарок будет костер из березовых дров. Почему-то особо невыносимым делало зрелище то обстоятельство, что человек висел на железном кресте. Деревянный показался бы милосерднее. Все же дерево теплее.

Веселок вдруг наклонился и принялся развязывать ботинки. Этим он привлек к себе внимание. На него посмотрели сотни глаз, заметили и камень на земле.

- Ты что делаешь?

- Разуваюсь, - злобно ответил Веселок. Видимо, нервы расшалились, вышел за предел, за которым собственная жизнь теряла обычную ценность.

- Зачем?

- Разве вы не видите, у него ступни до крови разбиты. Кровь течет, померзнут же открытые жилы.

Дружный смех заглушил слова Веселка, кто-то, показав на него, покрутил пальцем у виска, мол, мужик не в себе.

- На костре согреется! Ха-ха! - Веселка подняли, положили вновь камень в руку.

- Не бойтесь, - коснулась его женская рука, - ваша смерть не сегодня.

- Откуда вы знаете?

- На таких мероприятиях за один вечер сразу двоих не сжигают. Нашим устроителям присуще чувство меры.

Веселок оглянулся. Утешительница стояла с детским ведерком в руке, в котором постукивал осколок закопченого кирпича.

- Мне камня не хватило, - пояснила женщина, - когда пробралась во второй ряд, мешок уже опустел. Не могли бы вы...

- Мог бы, - с готовностью сказал Веселок и галантно отдал свой камень даме.

- Спасибо, спасибо, - спешно поблагодарила она и с ехидной улыбкой отошла на свое место.

Веселок этой улыбки не заметил. Он радовался, что избавился от камня. И не просто избавился, а по уважительной причине. "А где твой камень?" спросят Веселка. Он ответит, что отдал женщине, которой не досталось. Его обзовут рыцарем, но придраться не смогут.

Довольно-таки быстро установили крест. Поставили прямо на мостовую. От ветра крест немного покачался, но его с двух сторон привалили поленьями. Над площадью плыли бледные облака. Тревожно просвечивали серые звезды. Поленницу облили бензином.

- Не жалейте горючего, - крикнул высокий мужик, - не хватит, выручим.

- Сейчас согреется, - сказал сосед и потер руки.

"Согреется, - подумал Веселок, - пока огонь не начнет кусаться".

Костер выпыхнул, загорелся. Пламя еще не коснулось человека, и пока огонь казался мирным. Несколько людей, ужасно измученных холодом, перешагнули белую черту и протянули к костру руки. Камни пока они спрятали за пазуху. (А у Веселка пазуха была чиста. Какое это счастье!)

От запаха дыма проснулся голый еврей, потянул ноги, чтобы они были ближе к теплу. Уж он-то замерз как никто. На несколько секунд установилась мирна картина: жертва и палачи грелись у костра, как дружная компания.

Пока не подбежал человек с мегафоном. Он заорал:

- Господа, господа! Отойдите от костра. Это вам очистительный огонь, а не пошлое бытовое тепло.

Люди неохотно отошли.

А человек на костре ожил окончательно. От тепла проснулось его сознание. Господи, как безнадежно и жалобно он кричал. Это был интернациональный общечеловеческий крик: в нем не было акцента. По этой причине многие почувствовали к несчастному сострадание.

Костер полыхал, окружив себя тенью, находясь в ней, как в футляре. По площади кругами расходилось тепло. Веселку оно согрело продрогшую грудь. Какое благо, но на ужасном фоне трагедии. Первый ряд потянулся к костру. Но устроители казни дали команду "Назад!", потому что ненависть лучше сохраняется на морозе.

Раздалась команда бросать камни. А у Веселка не было камня, но, чтобы не привлекать к себе внимания, он сжал в ладони немного легкого пространства и взмахнул рукой. И опешил! От его жеста колыхнулось пламя, опалив жертве лицо, загорелись волосы и выступила черна кровь под ребром, сломанным камнем.

В наступившей тишине громко звякнуло под ногами. На мостовую упало помятое детское ведерко. Его владелица свободными руками кинулась обнимать Веселка. Он едва высвободился из объятий. Не до них. Как же так получилось, что воздух, который он швырнул в осужденного, превратился в камень?

- Святой ты наш! - кричала женщина.

Крепкая мужская рука уважительно хлопнула Веселка по спине:

- Думали, он жид, а парнишка-то в доску свой.

Веселок пробормотал, что он здесь случайно. Но слава уже шла косяком. Подарки специально не готовили, поэтому надарили всякую всячину: полный мужчина подарил свой любимый значок "Хочу пива", больше всего надарили авторучек и расчесок, потому что эти предметы у каждого под рукой.

Когда волна славы почтительно спала, Веселок увидел, что тело человека догорает, начал остывать металлический крест, мерк его накаленный красный цвет. "А душа не горит", - обескураженно подумал Веселок, но, глядя на обгоревший скелет, в это трудно было поверить.

Казнь завершилась. Художественная самодеятельность покинула площадь на маршрутном такси. Основная масса зрителей пошла пешком. Впечатление от зрелища бередило ум, делало жизнь интересной. Многие остались на площади. Не всем же охота в бытовую скуку.

Кто танцевал, кто копался в золе, но все они смеялись как сумасшедшие. Потому что они сожгли своего врага, отомстили ему, и теперь душа их была свободна от ненависти. Их никто не накормил, но сейчас они не хотели есть, они чувствовали приятную духовную сытость,которой переполнились души. Так что же за механику имеет человеческая душа, если казнь врага (но прежде всего человека) может ее радовать? Веселок подумал об этом, но его больше заинтересовал другой вопрос: как все же, швырнув горсть пространства, он перебил человеку ребро, вызвал кровь.

Костер почти затух. Редкие угли еще краснели на пепелище. И тут Веселок увидел босоногую женщину. Она сидела на подгоревшем березовом полене и грела ноги на остывающем костре. На нее падала тень от креста.

- Болят? - поинтересовался Веселок.

- Болят, - призналась женщина.

Веселок придвинул к полену камень (один из тех роковых, но не роковой, потому что тот увезли на отдельной машине с почетом), сел рядом с женщиной.

- Болят, значит, живые, - сказал он.

- Спасибо, утешил, - усмехнулась она.

- Сейчас утешу, - произнес Веселок и начал разуваться. - Хочу одолжить вам ботинки.

- А вы как?

- Обойдусь, - великодушно сказал Веселок и кивнул на ее черные от угля и золы ноги, - некоторые босиком ходят.

- Случилось такое несчастье, - невесело хихикнула она. Женщина и лицо запачкала золой. Настоящая замарашка. Веселок почувствовал к странной особе, щупленькой, беззащитной, нежность рыцаря. Он протянул ей ботинки, сказав, что сам дойдет в шерстяных носках.

Взяв ботинки, женщина долго рассматривала их, щупала, вздохнула и сказала, что если он может, то пусть лучше даст шерстяные носки, а в этих мокроступах она и метра не пройдет.

Веселок не возражал, носки отдал ей с охотой, надел привычные ботинки. Через нежность покровителя он почувствовал к ней желание. Жаль только, что он почувствовал это вблизи обгоревшего скелета. Да что он за человек? Человек ли?

Замарашка надела носки, поднялась. Встал и Веселок. Она неожиданно пожала ему руку и поцеловала.

- Спасибо вам, вы меткий человек, прямо в ребро попали!

- Не надо из меня делать героя, - смутился Веселок, - случайно получилось.

- Случайностей не бывает, - убежденно сказала женщина и с большим уважением посмотрела на него. Столько женской гордости за него Веселок еще не переживал. Он весь растекся от счастья. Лицо у него покрылось потом, как будто высунулся из парилки. Надо же, оказывается, как это приятно, когда женщина гордитс тобой.

Они оба замолчали и пошли. Длинная тень от мертвеца немного их проводила, полежала на их спинах и сорвалась на затоптанный снег.

- У вас щека в саже, - заботливо сказал Веселок.

- Я не стыжусь этой грязи, - вытира щеку, сказала она, - это грязь очищения!

- Не понял, - удивился Веселок. - Это как-то связано с костром?

- Не как-то, а прямым образом. Что произошло сегодня?

- Человека сожгли.

- Человека, - презрительно сказала она, - так говоришь, будто действительно человека. Врага сожгли, виновника всех бед - еврея.

- Но почему виноватыми вы делаете евреев? А куда же девать русское пьянство, казнокрадство? Мне кажется, один продажный депутат нанес больше вреда, чем вся еврейская нация за несколько веков.

- Опасный ты тип, - холодно отрезала женщина и выдернула руку, а Веселок только что ощущал через нее женское тепло, и ему было уютно. Он испугался, что такого больше не повторится, рассердится Лаура, а у него уже мелькали планы.

- Не опасный, - убедительно ответил Веселок, - а любопытный. Я же из провинции, разве по носкам не видно, мало знаю, хочу больше.

- Носки сибирские, - потеплела она и взяла Веселка за руку. - Я потом дам тебе литературу по этому вопросу, а мне пока поверь на слово, что мы все правильно делаем.

- А кто мы? - полюбопытствовал Веселок.

- Какой ты дремучий! - воскликнула она. - Мы - это комитет помощи народу по снятию стрессовых ситуаций.

- Интересно, - беспомощно произнес Веселок, - а какой стресс мы сейчас снимали?

Он сознательно употребил "мы", чтобы мысленно создалось ощущение, что они в чем-то соединены. Мысленное может перейти в реальное.

- На злобу дня, - ответила она. - Стресс по причине плохой жизни. Вы заметили, как повеселел народ, какой у него чистый взгляд был. Произошел катарсис, очищение. Вместе с дымом костра из нас вышла злоба, потому что виновник плохой жизни был уничтожен.

- Это бы имело смысл, - возразил Веселок, - если бы сама жизнь стала лучше. А то вот придут домой, умиленные убийством виновника, день-два поживут и опять злобой нальются: жизненные обстоятельства остались без изменений.

- Пусть снова злость копится, - хладнокровно пояснила она, - зажжем новый костер.

- Мне не нравится такой метод, не лучше ли посидеть, подумать и жизнь исправить?

- Но это же невозможно! - крикнула она.

- А тюрьмы вы не боитесь? - спросил Веселок. - Убийство даже ради благородной цели имеет привкус крови.

Она улыбнулась:

- В правительственных кругах нам сочувствуют. Они-то, может быть, самые виноватые. Так что, если не будет нас, озлобленный народ вешать будет их.

- Ясно, - сказал Веселок, - все схвачено. А чего же они вам сапожки не купят? Отчего вы босиком ходите?

- Да, - ответила она смехом, - легла перед казнью вздремнуть, столько сил потратила при подготовке, а муж, пока спала, спрятал всю обувь в доме. Он тоже противник наших мероприятий. Он мне потом кидал вослед комнатные тапочки, но я гордая.

- Это чувствуется, - сказал Веселок.

- Вы проводите меня до подъезда?

- Да хоть до совместного гроба! - сказал Веселок.

- А если серьезно? - спросила она.

А если серьезно, то Веселку очень нравилась эта женщиина. Впервые в жизни, наверное, он разговаривал с женщиной свободно, даже покровительственно, как с тетей Верой. Может быть, потому, что она все же преступница, слишком низок ее ранг в глазах порядочного человека.

В глазах Тани он был каким-то физическим недоразумением, в глазах жены - нулем, а в глазах Замарашки отражался хорошо, раз ни комплексов, ни собственного ничтожества не чувствовал. Ему как бы дали вольную, и он стал свободным человеком.

Они шли, разговаривали, как-то естественно перешли на ты, Веселок потихоньку распускал клешни, она в упор этого не замечала. Она тоже рядом с ним почувствовала себя отлично. С такими мужчинами, как Веселок, можно быть палачом, он все равно разглядит в тебе женщину и это качество поставит во главу угла. Женщина наслаждалась рядом с ним той радостью, что она женщина.

Поэтому, когда подошли к ее дому, обоим было жаль расставаться. Когда она попыталась снять и отдать ему носки, он воспротивился. Договорились, что в субботу он придет к ней и она вернет ему.

- А то умрешь от холода на своем Урале.

- Да, - улыбнулся Веселок, - на Урале они не помешают.

Но зачем ему туда ехать? Танька больше не придет к нему как подружка, потому что стала не только подружка. А быть как не только подружка она больше не захочет. Сын ему больше не принадлежит. Даст он им эту бумагу, хотя ему это все же трудно сделать. А не остаться ли ему с этой женщиной? Будет вместе с Замарашкой сжигать людей и считать, что живет во благо народа, во спасение правительства от революций.

На прощание они поцеловались. Она обнимала его жарко, даже с каким-то отчаянным назойливым темпераментом. "А ведь в это время муж беспокойно поглядывает в окно, ждет с работы женушку. А она спокойно с другим. Другой-то понял ее тонкую страдательную душу".

Пальто на женщине было тоненьким, и при объятиях Веселок вдоволь начувствовался ее маленького гибкого тела. Шел слегка покачиваясь и думал о себе с опаской: "А не маньяк ли я?".

- Затянулся твой театр, - с нетерпением встретила его тетя Вера.

"Ждала, когда почитаю ей Евангелие", - раскусил ее радость Веселок.

Не успел он снять ботинки, как она взяла их, протерла тряпочкой и поставила в ванной на батарею. Правда, проверив батарею на тепло, осталась недовольна. В стране было не только голодно, но и холодно. Голод и холод Веселок представлял братьями-близнецами, которые всегда вместе. Как-то трудно представить в уютно натопленной избе умирающих с голода людей.

Веселок умылся, долго отмывал руки от сажи, и прошел на кухню. Над столом, застеленным клеенкой, висели темные бумажные иконы. За полочку была воткнута сухая веточка вербы. Божий уголок!

- А я на кладбище ходила, - поделилась радостью тетя Вера, - хорошо там. Народ у могилок смиренный, незлобивый. Всегда бы такой был.

- Так праздника никакого нет, зачем ходили-то? - спросил Веселок.

- Да просто так. На кладбище душа отдыхает, радуется.

После чая захотелось спать. Но тетя Вера принесла на кухню Евангелие. Вытерла клеенку, постелила еще светлый платок, положила священную книгу.

- Что будем читать? - спросил Веселок.

- В этой книге все слова прекрасны. Читай на любой странице.

Веселок открыл на притче о сеятеле:

"Когда же собралось множество народа, и из всех городов жители сходились к нему, Он начал говорить притчею:

Вышел сеятель сеять семя свое; и когда он сеял, иное упало при дороге и было потоптано, и птицы небесные поклевали его;

А иное упало на камень и взошед засохло, потому что не имело влаги;

А иное упало между тернием, и выросло терние и заглушило его;

А иное упало на добрую землю и, взошед, принесло плод сторичный. Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!

Ученики же спросили Его: что бы значила притча сия?

Он сказал: вам дано знать тайны Царствия Божия, а прочим в притчах, так что они видя не видят и слыша не разумеют.

Вот что значит притча сия: семя есть слово Божие".

- Пойду я, тетя Вера, - сказал Веселок, - глаза слипаются.

- Иди, - согласилась старушка, - а я еще посижу, подумаю. Мудрая притча.

Веселок разделся и лег на постель. Будто на сугроб голой спиной лег. Типичная московская постель, пока не согреешь, сам не согреешься.

Веселок вспомнил, как утепляли они с молодой женой на зиму многообещающую спаленку. Между рамами они положили пухлые гроздья рябины, болотный мох. Красота невероятная, но счастья не принесла.

"А все же правильно на Руси раньше делали, что спали вместе", - подумал Веселок, укрываясь поверх одеяла своим пальто.

Необитаемый остров

Веселок надел тяжелый брезентовый рюкзак, полный сырого замороженного мяса, пожал руку тете Вере, подхватил две тяжелые сумки и вышел из квартиры. Он решил уехать из Москвы, хотя и понимал всю бесцельность этой поездки. Зачем он там, для чего и для кого? Аж тошнота подступала, когда он представлял завод, улицу, на которой стоит завод, бесцельность белых ночей, бесполезные мысли.

С другой стороны: кому он нужен в Москве. Ни кола, ни двора. Кажется, привязалась Замарашка, но у нее муж, да и ее активная деятельность очень пугает Веселка.

С тяжелой ношей и тяжелым будущим побрел Веселок по московской улице в сторону аэропорта. Автобусы в этот день не ходили: не было бензина. Оставалась надежда на такси. Только как он будет останавливать машину, когда заняты руки? Но уж так красноречив, наверное, был его сгорбленный вид путника, бредущего никуда, что таксист сам остановился. Есть еще на земле сердобольные люди.

В аэропорту уже бил копытами крылатый лайнер. Веселок подал стюардессе билет, чувствуя себ страшно виноватым перед ней и всеми порядочными людьми за то, что он потный, неопрятный, в глазах неприятная тоска, заискивающий взгляд.

Но стюардесса, как всегда, была красива и вежлива. Очень мягким голосом предложила оставить вещи в багажном отделении и пройти в салон. Веселка подбная служебная вежливость тронула чуть ли не до слез. Ему захотелось сразу жениться на этой аэрофлотовской женщине.

Усевшись в кресло, он сразу же с большим энтузиазмом пристегнулся ремнем, как бы спеша отблагодарить аэрофлот за то, что приняли его вежливо. Веселок выпрямился в кресле и замер. Самолет он переносил плохо. Его болезнь: НЦД по гипертоническому типу. Веселок закрыл глаза. Надо бы уснуть. Во сне все несчастья и неприятности переносить легче.

Небесные дороги тоже бывают ухабистыми. Самолет трясло, он то и дело проваливался в воздушные ямы. Веселок открыл глаза. И вдруг лицо его просияло. Бог мой! И все же не сразу поверил, потому что радостные случайности редки на земле. Недалеко от него, через проход, сидела его половина. Вывод, конечно, слишком поспешный, но женщину, котора волновала его в театре, узнал.

И она узнала его. Она читала "Литературку", газету разложила на коленях. Видимо, почувствовала взгляд Веселка, улыбнулась. Веселок тут же вышел из кресла, попросил разрешения сесть рядом. Место оказалось не занято. Она пересела к иллюминатору.

Веселок себя не узнавал. Он вел себя так, как будто они были хорошими знакомыми. А разве не были? Он вспомнил старую легенду. В Древней Греции жили двуполые люди - андрогины. Прогневили они Зевса, и он однажды рассек мечем каждого навдое. Началась паника, суета, волнение. Все смешалось. И в этом хаосе половинки бросились искать друг друга и не нашли, не находились. Прошли века, земля изменила рельеф, люди поменяли границы стран, а половинки все ищут друг друга.

Иногда находят. Редко-редко! В основном им кажется, что находят. Поживут немного и ссорятся, скандалят, расходятся, занимаются рукоприкладством.

Вот Веселок с этой женщиной точно были нежными половинками, пока не рассек их Зевс острым мечом. Они скитались и через тысячу лет встретились.

- И как тебе спектакль? - непринужденно спросила она, сразу перейдя на ты.

- Наверное, - ответил Веселок, - это хорошая пьеса, но не для меня.

- Почему? - вежливо удивилась женщина.

- Да я что-то новое хочу узнать, но не могу найти такую книгу или спектакль, где бы описывался незнакомый мне путь жизни.

- А в спектакле какой?

- Аскетизм, полный отказ от удовольствий жизни.

- А что, не нравится такой путь? - лукаво спросила незнакомка.

- Тяжелый, - честно признался Веселок, разнеженный сердечным голосом соседки.

- А я смысла не вижу, - призналась она, - сложно очень, замысловато. Не лучше ли взять за основу правило: поступай с другими так, как бы хотел, чтобы поступали с тобой.

- Это тоже нелегко, - со знанием дела сказал Веселок.

- Все равно лучше. Мне кажется, что без удовольствий, именно телесных, не прожить. Животное и то выползает на солнышко, когда есть возможность, или летит к подруге, несмотря на опасность.

- Интересная теория, но куда она ведет?

Женщина засмеялась. Веселку так хорошо было рядом с ней, так свободно, раскованно себя почувствовал, что совсем перестал стесняться и себя, и одежды своей. Он даже поскреб осколком стружки алюминиевую ножку кресла.

- Что это там у вас? - заинтересовалась женщина.

- Да, - небрежно ответил Веселок, - стружка в подошву въелась. На заводе подцепил. Так куда ведет тво теория?

- К жизни. Древние греки, говорят, вообще не разделяли тело и душу, жили цельно. Для человечества это был золотой век.

- Лучше про это бы спектакль, - вздохнул Веселок.

Веселок от приятных разговоров уснул, она, как выяснилось потом, тоже деликатно задремала. Кто наслал на них этот спасительный сон, дьявол или Всевышний, неважно. Кто-то из них поступил очень хорошо. Может быть, благодаря этому сну они спаслись.

Потому что очнулись они в воде, недалеко от желтого берега. И даже плыть не пришлось. Дно оказалось под ногами. Их сознание медленно высвобождалось от влияния сна. И все же они поняли, что обломки самолета чернеют под водой, медленно погружаясь. Люди уже утонули. Наверняка умерли раньше, чем коснулись воды. От инфаркта.

Веселок протрезвел первым. На берег вышвырнуло какие-то предметы. Он пошел посмотреть. Нашел свой рюкзак, выловил из воды апельсинку.

- Мы вдвоем? - сквозь слезы спросила она.

- Похоже, - очень грустно ответил он, но отчаяния в его голосе не было.

- Куда ж мы теперь? - спросила она.

- Куда глаза глядят, - ответил Веселок, - больше некуда.

Он отдал ей апельсинку, на себя надел рюкзак, мясо, слава Богу, было завернуто в целлофановые мешки, поэтому пока не текло. А жара на этом острове была достаточной, чтобы растопить льды.

Она поделилась с ним апельсинкой, и они зашагали, повернувшись к морю спиной. Шли долго, два раза отдыхали, сильно потели, но оставались в одежде: она в блузе и брюках, он в рубашке и трико. Давно бы уже кожу сожгли, если бы разделись. Да и не мог Веселок в первый день знакомства с женщиной в трусах красоваться, хотя ситуация позволяла все. Им надо было выжить.

Кстати, они познакомились. Ее звали Оля. Она и была округла, как имя, полновата, но не толстая.Волосы длинные, ноги не кривые, груди были. То есть все его претензии она удовлетворяла. Нравится ли он ей? Разговаривала дружелюбно, волком не смотрела, значит, противен не был.

Наконец они поднялись на каменистый перевал. Огляделись. Внизу текла речка, зеленел лес, ни пихты, ни кедров не было. Веселок разглядел дубы, клены. А Оля, особа глазастая, разглядела избу.

На душе повеселело. Однако приближались к ней с опаской, а вдруг там бандиты. В избушке никого из живых не было: паутина в углах, затхлый воздух. Пришлось открыть дверь и выставить маленькое оконце, чтобы проветрилось. В избушке нашлось все необходимое дл ведения походного хозяйства: и ведра, и совок, и топор, и спички.

Прежде чем заняться хозяйством основательно, они прилегли на нары. И к стыду своему уснули. К стыду, потому что во сне они обняли друг друга. Но, проснувшись, они тут же отстранились. Уж очень потными, грязными и голодными они были.

Веселок нарубил дров, она порезала мясо на кусочки, поставила варить. Веселок обнаружил под нарами мешок муки. Она замесила на воде какие-то азиатские лепешки. Поужинали очень вкусно. Потом смели паутину со стен, помыли полы, поскоблили нары, выхлопали матрасы.

- Не хватает постельного белья, - пожаловалась она.

Нашли и его. Под нарами стоял расписной сундук. И наволочки, и простыни, и пододеяльники, нашлись даже две подушки. Правда, Веселка эта находка немного испугала. Он был уверен, что когда он первый раз заглядывал под нары, сундука не было. Видимо, в некотором роде это была волшебная избушка.

Над постелью Оля долго колдовала, искупалась в речке, отправила Веселка. Вместе выкупаться постеснялись, побоялись, что не понравятся друг другу голыми. Правда, Веселок подумал, а куда им деваться, если у них нет выбора, они обречены друг на друга. Сколько раз холостяцкими ночами Веселок мечтал, что какая-нибудь ситуация загонит его с симпатичной женщиной на необитаемый остров. И ей ничего не останется, как любить его, беречь, потому что он здесь единственный мужчина.

Мечта сбылась, но чья же это хижина? А может, это Всевышний шутки шутит, чтобы доказать Веселку одну из своих гнусностей.

Когда они легли, на улице были сумерки. Солнце спряталось за скалой, ее вершина еще тихонько освещалась. И то ли этот свет, то ли все та же природная стеснительность мешали начать первое наслаждение на необитаемом острове. А скорее всего, он боялся, что не справится со своей ролью.

И все же хорошо, что в избушке было темно и солнце перестало освещать вершину скалы. Веселок погладил ее волосы, нашел ее губы, жадно познал ее груди, ее тело становилось таким родным, уютным. Такого ощущения у него не было ни с одной женщиной. Она как бы угадывала, что он хотел в этот миг, ее ласки все были уместны, все слова были сказаны вовремя и как надо. У нее тоже было ощущение, что Веселок угадывал ее желание. Остывали они долго и нежно. И утром им было приятно смотреть друг на друга. Они позволили себе голыми походить. Конечно, Веселок заметил и дряблость кожи, и излишний жирок, но тут же и простил: во-первых, возраст, во-вторых, ни одной морщинки на душе, в-третьих, своя же половина. Вот прямо как бы для Веселка по его эскизу создана.

Только одно обстоятельство насторожило. Они спали, тесно прижавшись друг к другу. И утром, когда стали подниматься, они словно приклеились, и расставаться им было немного больно. Но они решили, что это чисто психологическое явление.

- Как бы не превратиться нам обратно в андрогинов, - пошутил Веселок, - придетс Зевса на помощь звать.

Она засмеялась. А так как женщина была начитанная, то поняла, о чем речь, и спросила:

- Ты думаешь, что мы через несколько веков встретились?

- А больше наши отношения ничем не могу объяснить. Мне нравятся даже твои изъяны, я не могу и помыслить о тебе плохо, нет у меня дурных слов в твою сторону. Так у меня раньше к солнцу, цветам было. Правда, на солнце еще мог разозлиться, но на свою половину, чувствую, никогда. Это плохо!

- Почему?

- А как же мы ссориться будем?

- Мы не будем ссориться! - убежденно сказала она. - Хватит, уже нассорились. В чемпионах ходили.

- Ну что ж, - согласился Веселок, - я за.

Сундучок под нарами оказался просто волшебным. Веселок захотел чаю, порылся в нем и нашел заварку в жестяной коробке. Чай оба пили с удовольствием. После ча полежали, не удержались от греха, после которого процесс отторжения прошел более болезненно. У Веселка на животе выступили капли крови. Она их слизнула своим проворным язычком.

- А если прилипнем напрочь? - выразила она общую тревогу.

- Мы, наверное, срастемся, - предположил Веселок, - мы с тобой самое уникальное явление на свете - мы оживший миф.

- Если это так, то я не хочу, чтобы мо индивидуальность исчезла в тебе.

- Не плачь, - утешил ее Веселок, - не только ты во мне, но и я в тебе. Оба растворимся.

- И что же будет?

- Андрогин будет. Мы с тобой заживем вместе, ни секунды в разлуке. Глаза в глаза.

- Я не хочу. Я люблю тебя, мне приятно с тобой, но иногда мне просто необходимо побыть одной. Знаешь, как приятно посидеть перед зеркалом? Как жаль, что здесь нет зеркала.

Веселок промолчал. Но через несколько минут вытащил ей из сундучка зеркало средних размеров. Вся фигура вместе с головой не войдет, но поясной портрет может отразиться.

- Фигура у тебя хорошая, - утешил он ее, - еще пятнадцать лет можешь не смотреться.

Они приспособились. Времени, в которое они предавались любви, было недостаточно, чтобы два тела успели срастись капитально. Сразу же после

друг с другом, было нетрудно, но если посмотреть со стороны, то очень смешно. Один пятился, другой всей грудью как бы падал на него. Разрывались они в воде, так было легче. Но и вода не освобождала от боли. Так что за каждую любовь они расплачивались. Они знали, на что шли, когда ложились в постель.

Чтобы как-то избежать боли или уменьшить ее, они пробовали перед этим натираться грязью, пробовали ласкать друг друга в одежде. Боли, действительно, было меньше, но и радости не было. Их со страшной жаждой тянуло прижаться друг к другу, голой чистой кожей почувствовать друг друга. Только так они получали полное удовольствие. Прижиматься им хотелось каждую минуту. Кожа волновалась, впадала в эйфорию. Подобно воспитанным канибалам (если можно таких представить), им хотелось выпить друг друга.

Покончив с любовью, потом залечив в воде раны, они растаскивали постели, чтобы во сне нечаянно не прижаться. Но однажды прижались. Приползди друг к другу, обнялись покрепче и так проспали всю ночь на голых нарах, укрытые только своими роковыми объятиями. На сей раз впитались они сильно. Оба поняли, что сейчас им не оторваться. Что же делать? Врастать дальше друг в друга, чтобы потом стать одним существом - не хотелось. И наконец, у Веселка созрело кое-что в голове.

Она заплакала:

- Ну почему нельзя пожить по-человечески: или надо ругаться до ненависти, или стать единым?

Веселок промолчал. Вскоре они подошли к яблоне, сорвали с этого древнего дерева познания добра и зла яблоко. Сначала откусила она, потом он, как и положено по легенде. И с тяжелой обидой друг на друга они разошлись в разные стороны.

Замарашка

А утром каждый проснулся в своей квартире. Веселок на постое у тети Веры, а Оля в холодной неизвестности. Не отыскать. Веселок ругнулся: если судьба не сведет его с этой женщиной, то пусть сведет хотя бы с Замарашкой. Вечером он собирался воспользоваться ее приглашением, но встретились они раньше. В аптеке. Он зашел посмотреть лекарства, которые ему заказывали, а она покупала валерьянку. Вернее, хотела купить, но не хватало денег. Подорожание.

- Издержки производства? - не удержался и ехидненько спросил Веселок, с удовольствием заплатив за пузырек темной жидкости. Джентльменский поступок.

- Спасибо! - поблагодарила она.

Веселок ответил, что он готов купить ей необитаемый остров, где бы она смогла отдохнуть от людей.

- А тебя не будет на нем? - спросила она, вкладывая в слова игривый смысл, но интонация подвела ее: вопрос прозвучал серьезно.

- Если даме будет угодно.

- Может быть, будет, - подтвердила она, как бы морщась от тона, каким разговаривал Веселок.

Веселок уловил ее настроение, но откуда ей знать, что он так рад встрече с ней, что стыдится этой радости, старается скрыть за игривостью.

Себе Веселок лекарства не только не спросил, но даже не поинтересовался наличием его. Он растолковал этот поступок так: для своей провинции ему шевелиться неохота, думать о ней неохота, вспоминать не хочется.

- Ты тоже живешь на зарплату? - шутливо спросил Веселок.

- Спонсоры помогают, - уклонилась она от ответа.

Она была не в духе. Какая-то проблема мучила эту худенькую женщину. Она нуждалась в сочувствии.

- Мне тоже горько, - сказал он.

Она смягчилась.

- А по виду не скажешь. На вид благополучный, рубаха-парень, который верит в бога.

- Однако, - сказал Веселок, - с богом подождем.

- Не веришь?

- Не стоит на него большие надежды возлагать.

- Почему?

- Последнюю истину и он не скажет. Дальше сферы своей профессиональной деятельности ничего не знает.

- А какая у него профессия?

- Я считаю его духовником Вселенной, он нравственная сила. Но он не творил Вселенную. Дьявол, - улыбнулся Веселок, - аморальный лидер Вселенной. По силе они равны. И обитают они только в человеческой Вселенной. Зверю они не нужны.

- А ты опасный для России человек!

- Почему? - искренне удивился Веселок.

- Ты отвергаешь самое святое - бога!

- И ты не понимаешь! - с отчаянием воскликнул Веселок. - Да признаю я Бога, но не отдаю ему конечную роль. Я не могу представить картину мира, и меня это мучает, жить не дает.

- А зачем тебе представлять? Это так необходимо?

- Это любопытно, - ответил Веселок.

- Что? - спросила она, ошарашенная. - Из-за этого каприза ты жизнь гробишь? Не имеешь ни семьи, ни толковой профессии, ни уважения народа.

- Выходит, что так.

- Какой кошмар! До сих пор знала только о сексуальных маньяках, а, оказывается, есть и от знания.

- Слишком красиво, - возразил Веселок, - но все узнать сильно хочется. До самой сути, до основания, до корней!

Она внимательно оглядела Веселка с ног до головы (жалкое зрелище, подумал Веселок), покрутила у виска своим изящным пальчиком, очень милый, красивый жест, по крайней мере, он не был обидным. И вообще, как заметил Веселок, в ней не было качеств и черт, из которых бы можно было вывести ее ужасное увлечение. "И в то же время, - подумал он, - что-то злобное в ней есть, ведь Лауру или Джульетту невозможно представить за разрабатыванием плана очередного убийства, пусть и с благородными целями".

Подошел автобус. Веселок, поддержав ее за талию, втолкнул в салон, талией остался доволен. Он любил такое свойство человеческого тела, как гибкость. Может быть, потому, что сам им не обладал. Ноги вот тонковаты, болтаются в широких голенищах сапог. Сапоги, наверное, на ее размер не шьют. "Так что, - вздохнул Веселок, - придется простить ей этот недостаток." Он знал, что многие изъяны женской фигуры видны только в одежде, в постели они исчезают. Бог человека для рая творил, без одежды. Одним словом, Веселок к своей спутнице претензий не имел. Наоборот, с худенькими он чувствовал себ великаном, в постели он властвовал.

Когда они вышли из автобуса, она сказала ему, что развелась с мужем, то есть подала заявление на развод, но он уже дома не живет. Пока уехал в командировку.

- Надолго? - заинтересованно спросил Веселок.

- Недели на две.

- Нам хватит, - сказал Веселок.

- Чего хватит?

- Времени, за которое мы познаем друг друга и полюбим.

- А ты забавный, мне интересно с тобой.

- Тем более.

- А как ты относишься к моей деятельности? - спросила женщина вполне серьезно.

- Черт его знает, - честно ответил Веселок, - я не уерен, что она нужна, я не уверен, что она не нужна. Я нетверд в знаниях, поэтому ничего не могу утверждать твердо. Мне надо подумать.

Замарашка показала свой дом. Он был уже рядом. И она прибавила шаг. Все же здорово их поприжимало в автобусе. Веселок, например, к сексу был изрядно готов. Ее тоже достало.

То обстоятельство, что в подъезде оказался лифт, обрадовало Веселка. В таком возбуждении лестница на шестой этаж могла оказаться роковой. Лифт долго блуждал в небесах, наконец спустился на землю. Веселок, чтобы не думать о предстоящем, хотя думалось только об этом, прочитал на стенках лифта все надписи. Запомнил одну: "Тормоза - это жизнь и свобода!".

"Это точно!" - сразу же согласился Веселок, потому что сам не имел тормозов. Он еще не снял второго ботинка, заклинили венозные шнурки, а уже начал тихонечко подталкивать женщину к широкой кровати. Она уклонилась, ловко выскользнула из объятий и - в душ. "Чистоплюйка проклятая, с досадой подумал Веселок, - любить она без душа не может, людей сжигать может, а любить только после душа".

Веселок прилег поперек кровати. Ботинок от сильного напряжения крови наконец-то слетел с ноги: лопнул капроновый узел. Но Веселок удивился другому обстоятельству: куда ей такая вместительная кровать? Для ее худобы хватило бы деревенской лавки. Наверное, догадался Веселок, у нее муж был огромным. Или любил в прятки играть: ее спрячет каждая атласная складка.

Но оказалось ни то, ни другое. Она просто любила поперек кровати, как поперек жизни. Веселку тоже понравилось. Ему все в ней нравилось: даже ее средневековая связь с огнем, как будто спал он с женщиной из темного века. И этот плод воображения так безумно освежал его потенцию, что он подумал: это слаще, чем с красивой женщиной. Это вообще ни в какие ворота не лезет, это из других миров.

С бестолковым выражением в глазах, с ощущением небесной пустоты, как будто опрокинули колодец, как пустыня без песка, лежал он поперек кровати и вслушивался в притухающее наслаждение.

Из кухни пахло луком, булькало, шипело. "Господи", - еле выговорил Веселок. И это были его первые слова после возвращения из царствия небесного.

- А кем был твой муж? - спросил Веселок, когда они поели и снова согрешили, но уже обыденно. Быстро же проходит новизна.

- Он вообще-то пробует философствовать.

- И какой уровень? - небрежно полюбопытствовал Веселок. - С И. Кантом обедал? Ужинал ли с Сократом?

- Он больше Ницше интересовался, на разрушении специализировался.

- Тебя уважал, наверное?

- Запомни, мальчик, - назидательно сказала замарашка, - наша цель не разрушение, а оздоровление и созидание.

- Извини, - кротко произнес Веселок. - А зачем твой муж все разрушить хотел?

- Не все, а только планету Земля. Он считал (интересно, об ушедших говорят, как о покойниках), что она заражена парностью: свет-тень, жарко-холодно. Но более всего его бесило то обстоятельство, что за причиной незамедлительно возникает следствие. Ударил крепко по стеклу, оно вдребезги. Удар - причина, осколки - следствие. Кака же свобода на Земле, если такие каторжные связи?

- Никакой, - согласился Веселок.

- Вот и считал мой муж, что как только на Земле дышать невозможно будет, то есть когда жареный петух в попку клюнет, человек придумает что-нибудь и покинет Землю, как свои болезни.

- Куда?

- Куда-нибудь, говорил муж. Пусть воздуха не будет, но и этой каторжной парности тоже. Чтобы, как бы ты ни бил по стеклу, а оно оставалось целым. Потому что там за причиной не возникает следствие.

- Интересно, интересно, - покровительственно одобрил Веселок, - хотя и шито белыми нитками. Всяка пословица хромает, а тем более жизненная теория.

Веселок проснулся далеко за полдень. Тихо. Ее не было. На трюмо наспех отражалась записка: "Приду вечером, суп сварен, не скучай".

"Не вертихвостка какая-нибудь", - подумал Веселок. Он почувствовал себя довольным. Он редко встречал в жизни женщин, в которых сочетались темперамент и умение вкусно готовить. А ее куриный суп был выше всяких похвал. Откинувшись после сытного обеда в мягком кресле, Веселок заметил, что цветы на подоконнике свежеполиты - и ему захотелось остаться здесь навсегда. Он любил жить в ухоженной квартире, любил, когда на подоконнике тихо дышит деревенская герань.

"А что! Почему бы ей не выйти за меня. Мужик я приличный, покладистый, умею, если надо, оправдать самые злостные привычки, увлечения. Да жги ты, голубушка, людей столько, сколько хочется. Я ищу в этом мире уюта".

Веселок приятно разволновался и даже удивился, что в ванной для него не нашлось зубной щетки, и огорчился, когда понял, что он пока здесь все еще никто. В шкафу он не обнаружил своего нарядного костюма, а в паспорте московской прописки. Размечтался!

В письменном столе он увидел красную папку, разбухшую от содержимого. "Роман!" - подумал Веселок и радостно порозовел: как он любил чужие тайны.

Увы! Это был всего-то план каких-то мероприятий. Веселок нехотя начал читать: "В целях улучшения психического здоровья наших людей надо найти человека русской национальности, но с мозгами космополита, не любящего старинные наши обряды, не видящего красоты в славянских обрядах. Т.е. найти выродка, дл которого какой-нибудь Джойс всегда дороже "Лучинушки".

Люди! Это они открыли двери и окна Западу. И мы едим сейчас гнилую пищу, жуем импортную жвачку, дуреем и проваливаемся в наркотический сон!"

И сбоку было приписано: "Мой новый знакомый - идеальный вариант".

Веселок выскочил из-за стола, в ванной смочил полотенце и приложил к горячему лбу: предательница! А как ноги раздвигала, как для самого родного человека!

Самое обидное было для Веселка, что она его не распознала, спутала с самым банальным западником. Его страданий она не распознала, не поняла их чудовищную уникальность. Дура! Замарашка! Она не поняла трагедии его жизни, она не поняла, что он парализован незнанием истинной природы вещей, он как бы пока живет без сердца, ничто не разгонит его кровь, пока он не узнает истину. Истина - его сердце, истина - его жизненная сила.

Как же замарашка опошлила основную трагедию его жизни! А он еще хотел остаться, жениться, уже облюбовал кресло у окна и фарфоровый бокал на кухне. А она его публично поджарить собралась. Во имя народного счастья. Коммунистка проклятая!

Веселок уже надел ботинки и застегнул пальто, когда зазвонил телефон. Он подошел, снял трубку. Ее голос.

- Спасибо за гостеприимство, - сказал Веселок и пошел прочь, забыв зашнуровать ботинки. В подъезде он споткнулся и упал.

От тети Веры он узнал, что Стас повесился. Така сильная у него оказалась привязанность к греху, что когда грех собрал чулки и платья, честный Стас не выдержал разлуки. Боль затопила его младенческое тело. Невинным он был.

Веселок весьма тепло попрощался с тетей Верой. Прямо у порога, когда они сели согласно ритуалу "с местечка", он прочитал ей притчу о блудном сыне. Ее так любила старая женщина за хороший конец.

Веселок тоже любил, когда все благополучно, но в такой стране он никогда не жил. Он жил там, где все кончается крахом, пылью и ужасным разложением, вырождением. Все поглощает стихия ада.

Тетя Вера перекрестила его на дорожку. И, бесполезно осененный христианским жестом, он отправился на железнодорожный вокзал. Зачем? Чтобы уехать домой! А у него есть дом? В этом месте можно пожать плечами.

Веселок, у тебя есть дом? Веселок не знает. Вообще-то есть запыленная квартира с тремя парами стоптанных тапочек для гостей. Но и этого количества много. Бесценная Таня иногда воспользуется, но она после той ночи перестала ходить. Разочаровалась. А он чего хотел: не восемнадцать же ему лет!

Есть ли работа у тебя, Веселок? Есть, но Веселок к ней даже отвращения не питает, ничего не питает, приходится рано вставать по утрам.

Есть ли у тебя любимое занятие, Веселок? Разве что философскую книгу почитать перед сном. Но все они написаны людьми, ограниченными людьми, поэтому истину в них не обнаружишь. И Веселок обречен на незнание. Это огорчает, это бесит, это вносит в человеческое существование унылость, тщету. Веселок иногда воет перед сном.

Одним словом, Веселок, кроме как на женщину, ни на что больше не реагирует, так и то в середине процесса иногда ему вдруг становится скучно, и у него опадает желание. А чтобы этого не случалось, ему необходима молодая, красивая, как Таня, или женщина с изюминкой, как Замарашка, женщина-палач. Или такая, чтобы стала половиной. Но такой не бывает.

Не бывает, Веселок, и женщина-палач тебя не любит, раз задумала тебя сжечь, как представителя бесполезной интеллигенции, отвлекающей людей от счастья. Так что поезжай, Веселок, домой. Забудь о Тане. А поезжай, Веселок, домой и женись на Ольге Петровне. Будешь вести регулярный мужской образ жизни - подумаешь без радости, лишь бы оргазм был стабильный для здорового обмена веществ. Будешь скучать в мягком кресле, от этой же скуки листать Диогена или какой-нибудь детектив, который тебя тоже не занимает. Ну, иногда надо будет дров поколоть или в теплице поковыряться, но это же для здоровь полезно.

В унылом состоянии перешел Веселок широкую дорогу, красный огонек светофора два раза прерывал ему путь. Покорно пережидал двойной поток машин. Полы пальто поднимались от устроенного машинами ветра, которые чуть не задевали Веселка, не мяли и не топтали.

Старое пальто, разбитые ботинки, рюкзачок за спиной. Он сильно напоминал странника, у которого нет ничего, кроме самого себя, уставшего от самого себя и не способного от себя избавиться. Разве только броситься в этот железобетонный поток машин. Но некрасиво с разбитым носом и вышибленными мозгами (какое облегчение!) предстать перед Господом Богом.

И пожить охота. О, великий инстинкт!

Веселок осторожно ставил ноги, было скользко, гололед. Наконец он добрался до станции метро. Теперь без пересадки до самого вокзала.

Она ждала его. Едва он вышел из мраморной преисподней на грязный, одурманенный бензиновыми парами свет Божий, как был схвачен ее руками.

- Вот, - поспешно сказала она, заглядывая в глаза. Веселок уловил тревогу. - Купила на дорогу.

Она приоткрыла целлофановый пакет. Веселок увидел яблоки, мандарины, коричневую кожу колбасы.

- Ты же любишь колбаску-ту, - улыбнулась она.

Веселок любил колбасу, он любил все, что запрещалось монахам и людям высокой морали. Он не протестовал, он был человеком обыкновенной, средней морали. В высокую он не шел, не мог, не было сил, он очень любил вареное мясо в кожурках. Поэтому он был благодарен Замарашке, с удовольствием взял из ее рук пакет, тепло поблагодарил.

До отхода поезда времени было навалом, они поднялись в купе. Чистота и опрятность встретили их. Даже пепельница стояла на белой скатерти, хотя курить строго запрещалось.

- Это для кожурок, - улыбнулась она и грустно положила в казенное стекло пушинку от своей теплой перчатки.

Какой-то родной-родной грустью повеяло от этого жеста. Веселок прислушался, но память промолчала, аналогов не было. Веселку еще никогда в жизни не удалось испытать то, что он сейчас испытывал: удивительную нежность к женщине, сидящей с ним. Наверное, потому, что она пришла скрасить его дорожное пожизненное одиночество. Жаль только, она не поняла до конца всю глубину его отношения с миром. Он не пижон, он жертва обыкновенной любознательности, зараженной раковой опухолью.

- Прощай, - сказал Веселок.

- До свидания, - робко улыбнулась она.

Соседи по купе оказались совсем уж серые. Веселок поел, поскучал, забрался на свою вторую полку и задумался о самом кровном, о своей жизни. Почему-то из него вообще ничего не вышло, даже отца, даже такого природного чутья лишен, даже в этом святом вопросе оказался беспомощен.

Перестук колес навевал грусть. Куда он едет? Зачем?

Веселок нервно смял сигарету и вышел в тамбур. Там он неожиданно наткнулся на своего земляка. Через двор жили и работали на одном заводе. Через час Веселок ехал на шустрой электричке обратно в Москву. Перед земляками он был чист: его покупки ехали в прежнем направлении. Только их увозил другой человек. Веселок же высчитал, что ему нет места в родном доме. Нет, он не блудный сын. Все гораздо сложнее. Уже поздно начать жизнь с нового листа.

В столицу он вернулся утром. Дул ветер. В лицо, как дробь, били сухие льдинки. Было больно, Веселок все время отворачивался от них. Тщетно. Москва не хотела его принимать назад. Куда ты приехал, Веселок, у тебя есть, где поселиться?

Не беспокойтесь. Веселка ждала женщина. Она уже, закутавшись в черный платок, была на вокзале и ждала его приезда. У Веселка сразу же потеплело на душе.

Его ждала двуличная женщина, Замарашка. Она могла убить, и обласкать, как мать, и напоить жизненным соком, как любовница. Она могла сжечь, она могла зажечь огонь в душе. Веселку вдруг стало смешно, и он смело шагнул навстречу своему московсому Минотавру.

- Ты каким образом? - спросил он.

- Теб жду, - улыбнулась она, освобождая его руку от пустого пакета с развратной женщиной на лицевой стороне.

- Зачем это? - удивленно спросила она.

- Там зубная щетка.

Она вывернула пакет наизнанку, нашла только дырочку на дне.

- Не переживай, - улыбнулась женщина, - у меня в ванной найдетс запасная.

Как все просто стало после ее слов. У него есть приют, у него есть женщина, даже зубная щетка.

В ее квартире, где мирно стучали модные ходики, они встали рядом с кроватью и растерянно посмотрели друг на друга.

- У меня срочные дела, - смущенно сказала она.

- И мне надо поспать, - убедительно произнес он.

Дверь хлопнула, щелкнул замок. Веселок пошарил в дырявых карманах и тут же нашел ключ от своей квартиры. Постояв минутку в нерешительности, он выбросил его в мусорное ведро. Страх охватил его. Веселок ведь знал, что душа бессмертна, знал, как и всякий интеллигентный человек, что он снова появится в жизни, только сменит обличье, и все равно ему стало страшно.

Он принялся как бы блуждать поквартире, зашел на кухню, на плите обнаружил свежесваренный борщ. Запах обалденный. Не этим ли запахом заманила она его обратно? Да! Веселок очень земной человек! Он всегда готов сойти с пути ради ветчины с горошком.

Веселок попробовал борща. Оказался несоленым. Обидевшись, он развалился на кровати прямо в ботинках. Странно, что он их еще не снял, как будто убегать собрался. А куда? Его же заперли в этой квартире! Веселок подергал дверь. Как влитая. "Сам виноват", - подумал Веселок. Да, лежал бы сейчас на сытой пуховой перине и слушал бы, как подвывает ветер в трубе.

Веселок представил себя, охваченного пламенем, и чуть не лишился чувств, но отвлекся на телефонный звонок. Ее голос. Грубоватый, ласковый и немного заискивающий.

- Ты считаешь меня виноватой?

- Ты не предупредила меня, все подстроила тайно.

- А разве ты не догадывался? Сам же говорил, что у меня на первом месте здоровье человечества, а потом уже личные привязанности.

Она вдруг заплакала. Веселок растерялся, прохрипел в трубку: ты чего?

- Ты мне дорог, - ответила она.

- Так отпусти меня.

- Куда?

- Но я боюсь боли.

- Мы тебе сделаем укол, ты ничего не почувствуешь.

Она положила трубку. Веселок от отчаяния потерял сознание, когда понял, что это произойдет скоро.

Они открыли дверь своим ключом. Трое. Среди них была молоденькая женщина, которую Веселку вдруг захотелось неистово обнять, заключить в свои истерические объятия. Он было рванулся, но, наткнувшись на властные взгляды мужчин, обмяк, задрожал всем телом. Мужчины не имели сострадания, они были платными исполнителями.

- Зачем же вы так неожиданно? - пожаловался им Веселок, - При вас же дама, а вдруг я голый по квартире хожу.

Мужики удивленно посмотрели на него. Но человека в нем так и не увидели.

- Собирайся!

Веселок на тяжелых ногах подошел к вешалке, снял пальто, недоуменно понимая, что эта вешь из драпа его переживет. Переживут и ботинки, потихоньку сгниют на городской свалке, если только палачи не разделят его одежду.

Веселок посмотрел себе под ноги, удивилс все же ветхости своей обуви, но сейчас, вот в эту минуту, ему не стыдно было шагать в ней. Вещи для него уже не имели значения. А для них, он подумал о своих сопровождающих, не имеет значения его жизнь. Как вешь, с которой обращались плохо.

Его вывели из квартиры. Щелчок замка нанес ему острую боль. Впереди идущая женщина, понявшая вдруг величие момента, старалась ступать осторожно, чтобы не так громок был стук каблучков. Веселка расстрогал этот поступок, хотя он понимал, что конец его жизни не высокое событие. Он потратил ее в погоне за иллюзиями: то за идеальными женщинами, то за ответами на бесполезные вопросы, то захотел стать святым, потому что захотел бессмертия, славы.

Эх, ничего не получилось у тебя, Веселок, но ты не спеши, ты подумай, ты ведь до сих пор не понял, как по-настоящему надо жить, Веселок.

Ты не можешь идти? Ты устал, Веселок? Что ж, присядь, отдохни перед ослепительным светом новой иллюзии.


Еще несколько книг в жанре «Русская классическая проза»

Приваловские миллионы, Дмитрий Мамин-Сибиряк Читать →

Крылья ужаса, Юрий Мамлеев Читать →