Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Хандке Петер
 

«По деревням», Петер Хандке

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Нова.

Грегор.

Комендантша строительного барака.

Ганс, брат Грегора.

Антон, Игнац, Альбин – товарищи Ганса по работе.

Софи, сестра Грегора.

Старая женщина.

Ребенок, сын Ганса.

 

Исполнителям:

«Здесь я стою». – Все правы. – После заключительных слов продолжать играть. – Искренняя ирония.

Нежная медлительность – темп этой речи.

Фридрих Ницше. «Ессе homo»

Rolling on the river…[?]

Creedence Clearwater Revival. Proud Mary

 

1

Грегор перед занавесом. Появляется Нова, указывает на Грегора.

НОВА

  • Он слышать не хотел, как хор подземный
  • О тоске по дому пел
  • Он, пришлый человек, не видел окропленный
  • кровью снег
  • Зрителя маска лицо закрывала, руки на
  • Поручнях смирно лежали
  • Странник без тени – розы ветров господин!
  • Правит забвенье сердцем моим.

ГРЕГОР

Мой брат прислал письмо. Речь идет о деньгах, и больше, чем о деньгах: о доме наших умерших родителей и участке, на котором он стоит. И то и другое досталось мне по наследству, как старшему. Брат живет в этом доме вместе с семьей. Он просит меня отказаться от дома и земли, чтобы наша сестра могла открыть свое дело и оборудовать там магазин. Сестра служит в универмаге. Брат был обучен ремеслу, но уже давно работает просто на стройках, далеко от дома и от деревни, занимаясь всем, чем придется. – Это долгая история. Я не могу вспомнить ни единого мгновения, когда бы я испытывал в отношении брата и сестры чувство любви, но зато хорошо помню, как много часов ушло на страхи и заботы о них. Еще до школы они как-то раз исчезли на целый день, и я обегал все вокруг и даже прошел по берегу ручья до самого того места, уже за соседней деревней, где он впадает в большую реку. Вместе нам нечего особо было делать, и все же мне всегда было спокойнее знать, что они где-то поблизости, возле дома. Между нами часто случались размолвки, но примиряющим началом неизменно была мысль: «Мы все тут!» Впоследствии именно я настаивал на том, чтобы они дольше оставались в школе, и под конец я был единственный, кто этого хотел. Во время моей учебы в университете я часто, перед отъездом в город, проходил с чемоданом в руках мимо лесопилки, где я видел своего только-только закончившего школу брата в синей рабочей робе, а потом проезжал на автобусе мимо нашей лавки, где обитала моя сестра, и я представлял себе ее стоящей в халате ученицы за прилавком, заваленном штуками ткани, или в недрах холодного склада, и чувствовал всякий раз колющую боль в груди, которая не была похожа на обычную боль разлуки. «Я непременно должен что-то сделать», – думал я. Но за годы отсутствия в деревне ближние выпали из поля зрения, зато я обрел других, тебя например, и тем вполне доволен. Родственники были всего лишь далекими голосами, пробивающимися сквозь снег. И только однажды один из них снова приблизился. Как-то раз я смотрел вечером по телевидению историю изнасилованной девочки, которая покончила жизнь самоубийством из-за того, что вся деревня ее презирала. Она завернулась в простыню или занавеску, легла на землю и покатилась вниз с высокого берега. Она то и дело застревала в кустах, в траве, наверное, потому, что склон был недостаточно крутым. В конце концов она все-таки докатилась до реки и тут же исчезла под водой, а я, под звуки органной музыки, которую пустили в этом месте, отчаянно расплакался. Хотя в этих слезах не было отчаяния, а было скорее нечто вроде освобождения или высвобождения. Ночная комната, в которой все это тогда происходило, представляла собою очень ясное, просторное помещение. Образ, обрушившийся на меня вслед за образом утонувшей девочки, был связан с моим братом и требовал решительных действий: я обязан забрать его, ни разу не покидавшего родного дома, из деревни, пусть на короткое время, чтобы показать ему частицу другого мира. Он должен хотя бы раз оторваться от своей работы, вылезти из своей синей робы, надеть другую одежду и получить хотя бы отдаленное представление о блеске городов! Ведь до сих пор он видел в своей жизни разве что ближайший районный центр, да и то из окошка профсоюзной больницы, куда попадал из-за разных производственных травм: совсем еще юный, он весь был в шрамах от увечий, как какой-нибудь ветеран. Брат послушно последовал моему приглашению. Ничего такого особо ошеломляющего из этого визита не вышло, но все равно: главное, что он тут побывал. Несколько лет спустя между мною и братом произошел разрыв. Причиной послужило то, что он стал доставлять родителям неприятности, выходившие уже за рамки деревенских норм. В итоге по моей инициативе ему было отказано от дома. Вся сцена выглядела так: я стою в проеме дверей, отверженный – на отдалении, у самого края участка, рядом с соседским домом, между нами – пухлая сумка с его вещами, которая была выставлена ему под нос, когда он утром вернулся после ночной гулянки. Молчание за моей спиной внутри дома, где еще только что звучали почти беззвучные жалобные причитания по поводу несчастного сына. Я крикнул брату:

– Если посмеешь еще раз переступить порог, пристрелю на месте!

Он только язвительно ухмыльнулся, ибо в нашем доме отродясь ружья не водилось и стрелял я до сих пор разве что по искусственным цветам в местном тире на воскресном базаре.

– Чего маячишь там? Ходи сюда! Я тебе вдарю как следует! – крикнул он в ответ.

При этом ни он, ни я не сдвинулись с места: я продолжал стоять на пороге, он продолжал стоять во дворе, мы обменивались на расстоянии разными угрозами и ругательствами, а ночью он действительно забрал свою сумку и отправился куда-то за границу, гастарбайтером, – поселился в каких-нибудь бараках на окраине большого города. И тем не менее в памяти эта сцена раздора запечатлелась как нечто ненастоящее, как чистой воды театр. Уже в процессе перепалки я с трудом удерживался от смеха. Мы могли бы спокойно в любой момент прерваться и, выкинув все происшедшее из головы, отправиться вместе выпить по кружке пива. При всей безобразности разыгравшегося скандала, ответственность за который целиком лежала на брате, мы, в сущности, ничего не имели друг против друга, решительно ничего, даже в самый момент ссоры! Но игру нужно было довести до конца. Окончательного разрыва все равно не произошло. Нередко он являлся мне во снах, я мысленно беседовал с ним, и это тоже было своего рода общение. Встреча у могилы родителей не то чтобы стала моментом примирения, она лишь подтвердила, укрепила нашу связь, принеся успокоение и, кроме того, уверенность: никогда мы не скажем больше друг другу ни единого дурного слова. Ведь я знал, что и сам, наверное, вел бы себя еще почище брата, если бы удача не вырвала меня из предначертанного круга жизни. Брат любит свою жену и своего ребенка как спасителей. А родительский дом стал для него своеобразной резервацией: он не хочет больше оттуда никуда уходить и сразу после смерти родителей испросил позволения остаться там до конца своих дней. В свое время, на кладбище, я увидел брата новыми глазами: из непутевого балбеса он превратился в гордого человека, в котором вместе с тем была нездешность. И дело было даже не во взгляде, а в запахе, запах же держится дольше. Письмо с просьбой отказаться от дома в пользу сестры – загадка, хотя, впрочем, и не загадка, ибо, когда мы с ним в тот день обнялись, я уловил исходивший от брата запах вечной жертвы.

НОВА

Ты начал рассказывать о брате и сестре, а теперь все говоришь только о брате.

ГРЕГОР

По сравнению с нами обоими сестра не несла в себе никакой опасности, никаких тайн и была безобидной. Для своей профессии или для своего положения она не была «типичной»: ее никогда нельзя было бы назвать «продавщицей». Стоя за прилавком нашей лавки или потом на этаже универмага, она, когда бы я ее ни навещал там, выглядела скорее как практикантка или как хорошая знакомая кого-нибудь из продавцов, которые все имели официальный вид. В отличие от них, моя сестра всегда казалась расслабленно-беззаботной. Она продавала не без охоты, но вместе с тем без особого усердия и рвения. И почерк, которым она заполняла товарные чеки, всегда был очень детским. Сама она, кстати сказать, никогда всерьез не мечтала о продвижении, довольствуясь мелкими должностями. Мне же никогда не приходило в голову ее жалеть. И тем не менее после каждой такой встречи в памяти надолго оставалось одно: взгляды, которые бросали издалека в ее сторону либо владелец лавки, либо соответствующий обслуживающий персонал универмага, когда она позволяла себе вести со мной, хотя я не был клиентом, продолжительные беседы частного свойства, вместо того чтобы ограничиться коротким приветствием. Дневной свет в такие моменты словно отключался: оставались только поблескивающие металлические стойки с пестрой одеждой, линолеумный пол и тяжелый воздух платяных шкафов, крашеные-перекрашеные волосы, тени вместо глаз и кроваво-красные ногти. Однажды мне бросилось в глаза, что моя сестра там вся как-то сгорбилась, и мне захотелось вытащить ее из этой дыры. Но как? И куда? Я не верил в то, что она может самостоятельно вести какое-нибудь дело. В наше время заводить магазин – это, конечно, замечательно, только если на тебя, так сказать, работает добрый дух какого-нибудь предка. Ведь недаром новые заведения, даже если их засунуть в самые художественные старинные помещения, все равно выглядят подделкой. Хотя, наверное, именно я вложил сестре в голову мысль начать собственное дело, когда предложил ей расстаться со своей профессией и со своим классом, – не для того, чтобы перейти в более высокий, а для того, чтобы просто уйти. Конечно, сейчас можно было бы взять ипотечный кредит. Но я испытываю не только сомнение, но и чувство вины: как будто я уговорил сестру бросить какое-никакое, но все-таки надежное место и тем самым одновременно навредил брату, поставив под угрозу его среду обитания, жизненно важную для него. Ибо я уверен, с домом можно уже заранее распрощаться – из нищенства дух предпринимательства не родится. И это еще не все: я не могу не думать о том, что речь идет о доме наших родителей. Они построили его сами, почти без посторонней помощи, и это стоило им нескольких лет жизни. И участок, они обиходили его собственными руками: нашли в горах источник, протянули от него под землей длинные трубы – представляешь, каково это было? – до самого дома и сада. Убрали все валуны, все камни, а на очищенной земле растут теперь фруктовые деревья или просто трава, и каждый кусочек носит свое особое имя. Какое-то время это место мало что значило для меня. Однажды ты рассказала мне, что всякий раз, когда ты возвращаешься к твоему первому окружению, то уже издалека испытываешь настоящее «блаженство», – я представил себе, как это, и позавидовал тебе. О себе я такое едва ли мог сказать. Но с тех пор, как я получил письмо, былое пространство ожило для меня. Теперь оно стало главным местом действия моих снов, как страшных, так и безмятежных. На самой высокой террасе стоит одинокое дерево, обозначая собою центр. Взгляд уносится на юг, за границу. Дерево относится уже к другой стране. Перед пограничной горой раскинулась широкая равнина с горбами конечных морен. В сумерках там тихо и пустынно, горбы курятся, глетчеры только-только растаяли, время – десять тысяч лет до нашей эры, и это наше время. Это местечко с деревом я тайно приберег для себя. Мне хотелось когда-нибудь поселиться там, в деревянном доме, отдельные уголки которого я даже тебе уже описывал. Поверь: это чудесное место. И оно – не просто постройки и земли, это земля-кормилица, хозяйство. Я видел там змею с короной – символ, включенный в местный герб. Недопустимо, чтобы дом окончательно превратился теперь в дом скорби. Я вижу, как исчезает труд – точнее, творение – наших родителей. Я вижу, как на каждом, даже самом неприметном доме труженика в самой захолустной деревне сверкают вывески фирм и банков и каждый дом на фоне пейзажа выглядит предприятием, а вокруг домов-предприятий – никакой местности. Я не вижу больше никаких дорог и никакого выхода к открытым пространствам. Я вижу собственную безответственность и предательство. Теперь я знаю, я ничем не могу помочь моим ближним, – не могу помочь никому. Я могу только сохранить. И этого я добьюсь любой ценой: сохранить! Лучше всего не отвечать на письмо и остаться здесь с тем единственным, чему я еще могу хранить верность: моей работе, которая и без того уже пострадала. А теперь скажи, как мне поступить.

НОВА

Доведи игру до конца. Пусть твоя работа пострадает еще больше. Не претендуй на роль главного действующего лица. Попытайся встать на другую сторону. Но не замышляй ничего. Избегай задних мыслей. Ничего не умалчивай. Будь мягким и сильным. Будь хитрым, отдайся течению и презри победу. Не наблюдай, не проверяй, храни бодрость духа, дабы не пропустить знаки. Будь готов к потрясениям. Покажи твои глаза, влеки других в глубину, не потеряй пространства и рассматривай каждого в его образе. Решения принимай только восторженно, поражения – спокойно. Главное, давай себе время и Не бойся обходных путей. Позволяй себе отвлекаться. Предоставляй себе, так сказать, отпуск. Не пропускай шума дерева и воды. Поворачивай туда, куда тебя тянет, и не жалей для себя солнца. Забудь своих ближних, поддерживай незнакомых, уделяй внимание мелочам, уклоняйся в безлюдье, наплюй на драму судьбы, презирай несчастье, смейся над конфликтом. Двигайся в своих собственных красках, пока ты не почувствуешь свое право и шелест листьев не станет сладок. Иди по деревням. Я пойду тебе вслед.

Уходят. Один – направо, другой – налево.

2

Первая картина. На заднем плане фрагмент строительной площадки, завешенный холстиной. На среднем плане жилище рабочих. На переднем плане пожилая комендантша: администратор, экономка и ключница в одном лице, обслуживающая довольно большой строительный барак. Грегор. Ровный ясный свет закатного солнца на протяжении всей сцены.

КОМЕНДАНТША

Вам повезло. Удачный день. Работы здесь постепенно движутся к концу. На следующей неделе вся компания перебирается на другую стройку, в другую долину. Основная часть уже переехала. Ваш брат остался тут с несколькими рабочими, чтобы подправить кое-какие мелочи. Сейчас они вернутся и будут праздновать. Я уже и пиво приготовила, только в холодильник не ставила. А то у них у всех с почками проблемы. На стройке ведь сплошные сквозняки, со всех сторон дует. Во всей долине дует. Прежде на этом месте был строевой лес. Я выросла в здешних краях. Рабочие-то все кто откуда. На выходных я всегда тут оставалась одна, сторожила дом. По воскресеньям здесь бывает очень тихо. Даже звон колоколов сюда почти не долетает. Раньше я много читала. Теперь же включаю себе радио или смотрю какую-нибудь программу, это успокаивает. Начальство поставило нам в барак телевизор. И все равно, когда ребята в понедельник утром возвращаются, я всегда радуюсь. Два года мы тут вместе. Скоро барак разберут и перевезут в другую долину. Я-то, наверное, туда не поеду, в деревню вернусь. Там у меня есть хибарка, кошку себе заведу. Деревня старая. Церковь у нас на горе. Только вот почти всегда закрыта. Зато скоро будут показывать дрессированных собак. Вот времена. Я к вашему брату привязалась. Кое-кто считает его тут шалопаем, никчемным балбесом, и он даже сам, похоже, верит в это. Как правило, он работает больше других, прямо как бешеный. Но, бывает, возьмет и уйдет куда-то, спрячется, так что его приходится искать по всем углам. Начальство тоже считает его ненадежным и уже много раз грозилось уволить. Я-то знаю, что он не бездельник, просто такой беспокойный. Из всей бригады он единственный, кто за все эти годы так и не свыкся с оторванностью и отдаленностью. Когда он сидит и смотрит в пространство, оно для него живое. Он ведь тут самый храбрый и сильный, а все равно, бедолага, больше всех нуждается в помощи и поддержке. Хотя при этом он у нас заводила – петь мастер, и голос будь здоров. Правда, в торжествах-то по случаю открытия объекта им уже не поучаствовать, все будут вкалывать где-нибудь в другом месте, а я буду ходить с бидоном за молоком для себя и своей кошки. Но кто услышит мой голос? О времена!

ГРЕГОР

Путь мой был долог. Клубы пыли от строек застилают долину. Вода в реке от того замутилась. За каждой табличкой с наименованием места высится гигантский щит, на котором обозначен номер строительного объекта. Но я выбрал другую дорогу, по верху, среди фруктовых садов. Противоположный склон весь утонул в пыли, колонны грузовиков поднимали по ходу движения тучи мелкого песка, отчего в иных местах свет окрашивался сернистой желтизной, но все со временем выправилось, и тогда издалека накатило нечто вроде красоты. Единственный человек, попавшийся мне навстречу, был одет в темный костюм: он возвращался с похорон, и внизу, в долине, я увидел тогда могильщиков в пестрых жилетах с серебряными пуговицами, а потом услышал шорканье их лопат, заглушившее урчание грузовиков на противоположном склоне и шуршание листвы на моем. Передо мной предстала вседневная притча, и потому я могу сказать: когда закончится строительство, когда залатают пыльные ямы, весь этот ваш край станет как новый. Проследите за взглядом вашей кошки, когда он, минуя острые бетонные углы, устремится в пустоту. Там дрожит вода, собравшаяся в ложбинке чуть свернувшегося листа, и отзывается в вас учащенным биением сердца, отчего вам захочется вскинуть руки. Вашей долине, быть может, суждено в одночасье снова состариться, и бетонные своды обратятся тогда в связующие формы древнейшей из всех древностей. Когда я шел сюда, мне попадались то и дело темные землянки: разве не может случиться так, что это строение здесь в скором времени превратится в часть той системы подземных катакомб? Разве нельзя представить, что этот бетон превратится в древнюю породу? Под строительным мусором бьют источники, и они проложат себе новые пути и образуют новые долины. Земля сохранит свою красоту, дабы и впредь радовать душу, подумал я. Не обращайте внимания на все эти машины, которые блуждают тут, словно Франкенштейновы чудища, – пусть себе блуждают. Однажды я угодил в снежную бурю. Это была такая свистопляска, что мне даже стало страшно, но потом я заметил, сколько спокойных вещей было вокруг меня. Стоило обломиться какой-нибудь толстой ветке, как тут же в углубления искореженного обрубка устремлялись мягкие снежинки и мирно оседали там, а темные пятна, проступающие на заснеженном поле, оказывались липовым цветом. Ведь недаром часто говорят: «Дети резвятся под снегом». Вот почему не говори: «О времена!», а говори: «О время!» (Пауза.) Но буду ли я завтра еще в силах верить в то, что знаю сейчас?

КОМЕНДАНТША

Никогда еще никто не говорил ни единого слова о здешних местах. Когда я была молодой, в деревне рассказывали об одном скульпторе, который тут родился в прошлом веке. Сегодня спросите любого ребенка, он вам ничего об этом не скажет, но тогда он был негласным героем всей долины. Всякий раз, когда я проходила мимо его дома, я испытывала гордость от того, что такой человек, как он, происходит из той же общины, что и мы, остальные. Его статуи удерживали течение времени. Его дом казался мне таким большим и просторным. В действительности он был обычной развалюхой, в которой еще жили люди и велось какое-то хозяйство, он стоял в одном ряду с другими и все же казался каким-то тихим и возвышенным. В моем сердце скульптор продолжал быть живым человеком. Он даже был для меня «сыном человеческим»: то есть одновременно воплощал в себе все возрасты, и в первую очередь – самый ранний. В отдельные моменты я была его двойником, его восставшей из праха тенью: вот я, ребенок, иду, обратившись им, ребенком, по деревне, и глаза мои объемлют весь мир. Да-да, именно я, старуха из рабочего барака. Бывает и такое, прошу заметить. Это реальность. Сквозь утренний туман проступали тогда на повети шесты, поддерживавшие сено, – глядели указателями, показывающими на восход. Осенью на голых ветках сверкали яблоки круглыми шарами, выложенными для игры в бильярд. Высокие снопы гостеприимно открывали свои чертоги. В сумерках шумела вода, перекатываясь через валуны, служившие путевыми знаками, поблескивающие каменные плиты отрывались от земли, наступал час фантазии, аэрокорабли стремили свой лёт, и вся местность предавалась тогда в руки художнику; он был вездесущ, он единил предметы, чеканил неповторимый образ всей долины, одухотворял нищих духом, к каковым относилась и я сама, и он одарил их покровом невинности, каковой я, та самая старая выпивоха, которую вы видите перед собой, все еще не перестаю чувствовать на своих плечах невесомой ношей, отличной от обычных тягот. И в этом нет ничего особенного, это – нормально, зарубите себе на носу, вы, рабы факта. Только вот наши долины нынче совсем покинутые. Вы не заметили, что та верхняя тропинка, по которой вы шли, называется «Учебная природоведческая тропа для наших гостей», где каждое дерево снабжено табличкой с названием, и такие же таблички стоят перед придорожными киотами, только на них вместо «Бук» и «Лиственница» написано «Место для молитвы»? Совсем я одна, никого у меня нет, ни близко, ни далеко. Когда-то мне объясняли: колокола не время отбивают, а напоминают о вечности, но нашему брату они теперь ни о чем не напоминают, и ничего не возвещают, и никого не призывают, не зовут – бренчат, как бубенцы, чугунные погремушки, только ворон пугают. Собаки хозяйничают в церквях, всю святую воду уж вылакали. Никому здесь ничего не нужно. А сколько всего знаменательного происходит тут вокруг, даже у нас на стройке, и никто ничего не запоминает, никто ничего не хранит, никто ничего не передает дальше. В лучшем случае откопает кто-нибудь в мусоре какую-нибудь корягу, возьмет ее себе, покроет лаком и выставит потом дома в саду. Мне хочется сказать: долой всех этих коряжников! Долой все эти цветники – художественные композиции, устроенные на старых тележках или в пустых собачьих будках! Дикие заросли, где вы? Иногда о нас пишут в газетах, когда что-нибудь происходит – несчастный случай или преступление. И это уже, поверьте, кое-что: такие сообщения мы читаем все вместе, не пропуская ни единого слова, и название деревни сияет нам яркой звездой, как родное имя. Однажды явился к нам какой-то тип с магнитофоном и камерой, пожалел нас и ожидал, что мы тоже себя пожалеем и начнем жаловаться. Но мы хотели предстать иначе. Мы хотели, чтобы нам воздали хвалу. А еще лучше, чтобы прославилась наша деревня, с ее красками и формами. Неизвестный мастер-строитель, где ты? Приди сюда, меси тут глину, трудись, твори, и пусть твои творения оправдают наши дела, и пусть они наполнят нас восторгом, дабы снова взывалось к вещам и наполнялись звуком имена. Ибо нигде не сыщешь теперь места, где бы взывалось к вещи или оглашалось имя. Ubi est domus dei in qua invocabitur nomen eius?[?]

 

Из-за холщового занавеса выходят строители. Все в линялой, выцветшей синей рабочей одежде разного фасона. Все в желтых касках, которые они снимают на ходу. Это Ганс, брат Грегора, с тремя другими рабочими. Его спутники сразу исчезают за дверью барака. Комендантша следует за ними. Ганс обходит барак. Внимательно смотрит на Грегора, отступает на шаг назад, делает широкий жест рукой, словно обводя небо и землю. Тишина. Из барака доносятся только приглушенные звуки шагов, звон посуды, радио.


Еще несколько книг в жанре «Современная проза»

Mea culpa, Сергей Бабаян Читать →

Севастополь и далее, Анатолий Азольский Читать →