Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Горалик Линор
 

«Смотри, смотри, живая птица», Линор Горалик

Линор Горалик

Смотри, смотри, живая птица

Настику

Баллада

Я, знаешь, сегодня видел одновременно любовь и смерть. Я шел в школу и видел мертвого голубя, там, наискосок от памятника, ну, где я дорогу перехожу. Он был не раздавленный, - я не буду, не буду, я же говорю, - не раздавленный, а просто мертвый, от болезни или от старости. И вот я там перехожу, а передо мной парочка идет, немолодые уже, и она на голубя чуть не наступила и так споткнулась, а он ее подхватил под локоть и говорит: "Господи, ну какая Вятка, ты без меня даже на улице падаешь и нос себе расквашиваешь, вот сейчас бы упала и расквасила бы, разве нет?"

Лошадь и лента

У стены дома стояла лошадь, обнесенная красно-белой полицейской лентой. Само присутствие лошади здесь, посреди московского спального района, было дико, лента же возводила ситуацию в ранг совершенного абсурда. Лошадь перебирала ногами, глаз, обращенный к Аверченкову, смотрел осмысленно. "Гадость какая!" - почему-то подумал Аверченков, и удивился, - чего же гадость? Потом вдруг понял - из-за ленты, ощущение было, что лошадь попала в аварию, что ли... "Или что через нее прокладывают траншею". Влад представил себе, что в лошади выбиты окна, а бок смят в гармошку, и из-под потрескавшейся черной шерсти проблескивает заголившийся металл. Картинка была жуткая, но признаваться себе в этом Аверченков не хотел и даже улыбнулся натужно, как будто ему забавно. Он сел в машину и продолжал смотреть на лошадь. Лошадь медленно поворачивала голову следом за ошалело обходящим ее соседским ребенком. Аверченков завел развалюшку и начал выворачивать вправо, и тут вдруг соседский ребенок дернул головой, как будто его позвали, - наверное, его позвали, подумал Аверченков, - и бросился на зов прямо перед машиной. Аааааах, - сделал желудок Аверченкова, руки рванули руль вправо, мальчишка проскочил и помчался, и Аверченков почувствовал, как обмякают мышцы и в голове грохочет барабан, и выключил мотор, и прикрыл глаза. Прекрасно начинается утро, подумал он, роскошное такое утро. Когда он открыл глаза, перед автомобилем стояли люди, и взоры их были люты и бездонны. Ничего не понимая, Аверченков посмотрел в зеркало заднего вида. Там тоже стояли люди. Половина смотрела на него, а половина - на его бампер. Что-то изменилось в пейзаже. Аверченков вышел из машины. Какой-то мужик неловко кашлянул и сказал мрачно: "Ты, главное, не переживай, я видел, ты не мог, или она, или пацан, я этих ребят знаю, я им так и скажу, ты не нервничай". У бампера лежала лошадь. Вместо бока у нее была большая неровная вмятина, и сквозь разорванную черную шерсть проступала красная вода.

Город-сад

- Ты знаешь, это все-таки потрясающее ощущение - возвращаться к знакомому телу. Как домой, ужасно трогательно, аж горло щиплет. Сколько же это мы с тобой не спали? - Года три. - Ой, ну что ты, какие три, три я уже в "Амале" работаю, гораздо больше. Давай посчитаем. Алику сейчас сколько лет? - Три через месяц. - Ну вот, значит, а сколько вы встречались с Аленой, года полтора? - Нет, какие там, больше, года два с лишним. - Ну правильно, а в Анталию вы поехали, когда уже где-то год встречались, да? Значит, полтора да еще два с половиной - четыре. - А что Анталия? - Ну господи, ты не помнишь? Налей мне молока, плиз. Все, все, все!.. Да, ну, вы же тогда вернулись, и она сразу поехала к родителям или куда там, а я вас встречала на вокзале, и мы поехали к тебе - чемоданы разбирать. Вот тогда. - Да, правильно, я помню, я еще тогда вернулся потом на вокзал и искал нашу сумку бежевую, и, представляешь, где она ее оставила, там и нашел. Я тогда повез ей эту сумку к бабушке, там лекарства были, какие-то травы, у бабушки была ишемия, и Алешка по всей Анталии моталась, искала тот магазин, что нам сказали. Я приехал к бабушке, мне открыла Алешкина мать и что-то такое сказала, я уже не помню, что-то что вот, Алешка в детстве чего-то там, ну, похожее, с чемоданами. А она стоит сзади и говорит: "Мама, не черни мое имя, он меня разлюбит!" - и смеется. И я вот тогда первый раз вдруг, - ну, непонятно, с чего, - я представил себе, какая она маленькая была, и, знаешь, почему-то пальчики себе представил, крошечные, теплые такие... Я вот помню до сих пор. - И что? - Что? - Дальше, ты рассказывал и замолчал, продолжай. - А, нет, все фигня, слушай, ты лежи, я домой позвоню.

Мы

По пустому школьному корридору неслась девочка. Я смотрела на нее из ниши в стене и понимала, что ее гонит любовь. Я совершенно не могла представить себе, что именно заставляет ее так невероятно бежать, так лететь, лететь, так плескать широкими рукавами и закидывать пятки, так бежать, чтобы ее грудь опережала ее бедра, чтобы немедленно упасть если, не дай бог, что-то попадется ей под ноги, но я понимала, что, какими бы ни были конкретная причина и конечная цель ее восхитительной спешки, ее гнала любовь. Она с трудом затормозила около моей двери, занеся ногу на высоченной резиновой платформе почти на уровень бедра, быстрое-быстрое дыхание заставляло дрожать нахимиченные кудряшки, и мне из моей ниши была хорошо видна влажная спина между ярко-голубым поясом и низом короткой, обтягивающей футболки. Она вся была, как наполненная жизнью игрушка, аккуратно смонтированный, здоровый, сильный, легко регенерирующий механизм. Я ждала, что она немедленно дернет ручку, ворвется, заговорит поспешно и путанно, или, наоборот, выпалит одну какую-то фразу, и пыталась угадать, какую, с какой же фразой может мчаться семиклассница в кабинет завуча, потея, взмахивая локтями, тряся кудряшками. Но девочка не дернула дверь, нет, а наоборот, вдруг отошла от нее на пару шагов, пытаясь справиться с дыханием, и даже согнулась пополам, как спортсмен после забега, ловя воздух губами, покрытыми нежным лиловым блеском. Наконец она справилась, тщательно утерла лоб и виски, пальчиком длинно промокнула верхнюю губу, - смешной и трогательный жест, я увидела сразу, как она, еще малышом, утирает пальцем сонные утренние сопли, - пробежалась ладонями по кудряшкам, одернула маечку, переступила с ноги на ногу и деликатно, тихо постучала. Естественно, я не ответила ей из кабинета, - я сидела тут, в нише, и глядела, как она, пролетевшая мимо меня, осторожно заглядывает внутрь, в кабинет, который пуст. "Что, - говорю я, высовываясь из ниши, - что, Света, у тебя болит? Мигрень? Понос? Менструация? Перелом лодыжки? Прободение язвы?" Она вскрикивает от испуга и разворачивается прыжком. Глаза у нее фантастические, спешащие и влюбленные, как голуби. "Что ты прогуливаешь?" - спрашиваю я. "Биологию", - говорит девочка, и в ее голосе мне слышится легкий, едва различимый, прекрасный, юный вызов. "Биологию." - говорю я, - "Хиромантию. Генетику, медгерменевтику." Она молчит, насупившись, и надежда вытекает из нее с тонким, тихим свистом. "Света, - говорю я, - учти: это один-единственный, уникальный и неповторимый раз. Следующий раз, когда ты явишься ко мне с головоногим воспалением, не знаю, коронарного менингита, я пошлю тебя к медсестре, и не отпушу тебя без ее справки, даже если ты будешь истекать кровью на пороге моего кабинета. Ты понимаешь меня?" Она смотрит ах, как она смотрит, и слова "спасибо-алена-викторовна" растворяются в запахе ее духов и кожи, волос и пота, ибо там, где она стояла, остался только этот запах и след от голоса, и больше ничего.

Я встаю с корточек, и затекшие ноги издают тихий, но явственный стон. Я смотрю на облупившийся край дверной ручки, кладу на нее ладонь, и мне кажется, что она весит десять тонн и мне никогда, ни за что ее не повернуть; но, конечно, я легко поворачиваю ручку и захожу в кабинет, полный школьных вещей и плотного, сухого времени. Я сажусь за стол и думаю: как хорошо, что она не спросила меня, почему же я прогуливаю урок, почему же я не стою, как положено, перед классом у доски, а сижу на корточках в стенной нише и смотрю на солнце за теплыми пустыми окнами.

Цинга

Представляешь, мне приснилось, что у меня болят все зубы. Ну вот абсолютно все, и от них болят нос и горло. Я прихожу к врачу, и он начинает их расшатывать, ну, трогать каждый и двигать осторожно туда-сюда. И вот они все абсолютно шатаются, и он говорит, - ну, девушка, так у вас зубы в полном порядке. И я так радуюсь, а он говорит - совершенно здоровые зубы, это у вас просто цинга, надо лечить цингу. Я проснулась в таком ужасе, ты себе не представляешь, и в первый момент правда показалось, что все зубы шатаются. Я до сих пор не понимаю, откуда этот сон, вроде, ни про какую цингу не говорили. Ну вот, я пошла на кухню будить Лесю, и вдруг понимаю, что никакой кухни нет, вот стеклянная дверь, а за ней ничего, обломанного пола так краешек, знаешь, и я понимаю, что вся половина дома эта, которая с кухней, она просто рухнула вниз. Это так чудовищно... И я начинаю кричать, потому что там же Леся была, и у меня просто ноги подкашиваются, и тут я думаю, - а как же Сережка? И я ползу просто на трясущихся ногах в спальню, а Сережка там, сидит в кроватке, и спрашивает меня так серьезно: "Где же мама, Лори, где мама?" И тут я понимаю - с домом-то все в порядке, это у него цинга, от дома отвалился кусок, потому что у него цинга, и если вылечить цингу, то и дом станет на место. Тут уж я совсем проснулась, это ужасно все, конечно, просто сил нет.

Цифра

"Все как-то не по человечески, говорил он себе, все не по-человечески, и он не человек, это нелюдь какой-то, страшное существо. Я его боюсь, подумал он, - у меня такое чувство, что он летит у меня за плечом, хотя это, конечно, совершенная глупость, он сидит там себе в банке и терзает еще кого-то, не менее дрожащего, чем я. Хорошо, видимо, работать в банке, подумал он, - ты все знаешь о деньгах, никогда ничего такого не сделаешь, чтобы потом они присылали тебе чудовищные письма и надо было идти и делать вид, что у тебя все под контролем, когда ничего у тебя нет под контролем". Он остановился и прямо посреди улицы присел на парапет, благо тротуар здесь был намеренно высокий, чтобы бессовестным водителям неповадно было парковаться в неположенном месте, то есть на тротуаре. "Остановись, - сказал он себе, - остановись. Вот смотри, какой момент: ты только что был в банке, ты со всем разобрался, да, дальше будет трудно, но такого ужаса уже не будет, писем таких не будет, не будет вызова в суд, да, будет трудно, да, но ты сейчас должен думать не об этом, а как прийти в себя. Ты собрался, и пошел, и говорил с этим нелюдем, и даже проявил некую волю в обсуждении выплат, и вот обо всем договорился. Ты молодец. Все страшное позади. Вот послушай, ты заслужил отдохнуть. Я тебе предлагаю пойти в кафе, с удовольствием посидеть, выпить кофе, пройтись до дома пешком, ну, просто взять себя в руки. Ты заслужил, давай. Он, кажется, даже улыбнулся тебе под конец. Или нет? Господи, ну какое это имеет значение, какое мне дело, что это нелюдь там себе думает, поганый карьерист, ведь он мог сделать выплаты меньше, но его, наверное, хвалят, когда это не пятьсот, а восемьсот. Неужели за каждую сотню отдельно хвалят? Ох, нет, ну какое мне дело, все позади. Ты заслужил. Вставай, иди, плюхнись в кафе на стул и там уже прийдешь в себя, давай, ты заслужил". Он встал, отряхнул брюки и побрел, изнывая от пережитого ужаса. Витрина универмага все тянулась и тянулась, он старался расслабиться и отвлечься, и через несколько минут ему это даже удалось старый, привычный метод, он никогда не подводил - начинаешь петь про себя "Dancing Queen", и правда, легчает, как-то возникает чувство, что в мире столько всякого... До кафе оставалось метров тридцать, он пошел наискосок через площадь, где всякие люди сбывали мелкие поделки - пластмассовых жучков на дрожащих лапках внутри приоткрытой ореховой скорлупы, псевдоиндейские украшения (у Гошки есть что-то такое, на шее носит, какой-то камень на кожаном шнурке), вязаные кошельки, дешевую, однообразную бижутерию, какую покупают оптом, все в одном месте, и потом торгуют ей год или два, молоденькие девчонки не слишком-то могут позволить себе что-нибудь другое, вот и берут. Он шел легче, говоря себе - вот сейчас, за кофе, я достану записную книжку и распланирую месячные расходы, все не так страшно, ты увидишь, да, придется в чем-то как-то, но в целом - никакой катастрофы, никакой катастрофы. Он пошел медленнее, пряча взгляд от слишком яркого солнца, и вдруг налетел на очередной маленький столик. Раздраженно поднял глаза. На столике стояли громадные голубые бутыли с водой и фарфоровая штуковина с краником, расписанная бежевым и синим. Бутыли едва пошатнулись, а вот проспекты слетели на плиты и легли нешироким веером. Толстый человек за столиком вскочил, сказал дружелюбно - "ничего-ничего!", и они оба стали поднимать проспекты. На бежевом фоне было написано голубым: "Дай своему телу лучшее! - Особое мероприятие, шесть месяцев по цене трех!" Может, и неплохо бы, - подумал он... Внезапно у него в животе образовалось острозубое, горячее кольцо и полезло к горлу, и он почувствовал, как наваливается огромный, тяжеленный, дурно пахнущий груз, совершенно нереальный груз, от которого болят спина, и плечи, и ноги, и шея, и сердце. "Восемьсот в месяц, - подумал он. - Восемьсот в месяц, и так шесть лет. И так шесть лет. Шесть лет. Шесть лет."

Взаимосвязь

Сегодня Женя Аверченков примчался с перерыва весь в огне и говорит: "Там в переулке лежит мертвый голубь, ты знаешь, я никогда даже не представлял себе, как это красиво - лежащая птица!" Схватил цифровку и убежал, пришел через час как минимум, показывал кадров двенадцать, ракурс такой, ракурс сякой, а на одной, знаешь, глаз крупным планом, совершенно жуткий, полуоткрытый, с какими-то пленками внутри... Отвратительная птица. Жене бы жениться опять, это да. А то все голуби, голуби. Грустно.


Еще несколько книг в жанре «Русская классическая проза»

Последний коммунист, Валерий Залотуха Читать →