Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Панченко Григорий
 

«Налево от солнца, направо от луны», Григорий Панченко

ГРИГОРИЙ ПАНЧЕНКО

НАЛЕВО ОТ СОЛНЦА, НАПРАВО ОТ ЛУНЫ.

Я Солнце, я Свет, я Луна. Огромно

мое величье. Идущий за мной

одержит победу.

"Пополь - Вух".

ПРОЛОГ

- Отлей зелья, оно глушит боль. - Глушит боль, но и туманит разум, который я должен сохранять всегда. Не буду пить. - Как хочешь, повелитель. Боль будет хотя и сильна, но коротка. Я много раз резал живое тело, умею делать это. - Те, кого ты резал, едва ли потом рассказывали, какова была боль... - Рассказывали. И не один раз. (Тот, кого называли "повелитель", не нашелся, что возразить на это. Возможно, имелся в виду так называемый "Разговор-с-мертвецами" - сложное мистическое действо, творимое раз в лунное полугодье; во время него каждый жрец вопрошает души тех, кого он проводил за этот срок к богам - и, говорят, иногда получает ответ. Возможно, жрец имел в виду свой врачебный опыт. Он, действительно, не только предназначенных в жертву к богам отправлял, но и лекарем был умелым. Впрочем, это тоже входило в его обязанности как храмового служителя. И, наконец, возможно - это была ехидная насмешка. Тоже не исключено! Но вот о последнем лучше сейчас не думать). - И все-таки помни: я - не те, с кем ты раньше дело имел. Моей жизни цена другая... - Я помню об этом, мой повелитель. Ты, может быть не знаешь - но я умею держать в руках не только жреческий резак и боевое копье. Лекарский нож тоже умею. Опухолей бородавчатых - числом шесть мною срезано; змеиных век-на-глазах - числом три снято; отверстий в теменной кости при болезни и при ранах головы - до пятнадцати сделано, причем пять из них - дважды. Наконечников же стрел извлеченных и переломов костей срощенных - без счета сотворили мои руки. И никто не умер под моим лекарским резцом; под резцом же жреческим - никто не мучился дольше положенного. Впрочем, ты, должно быть, все-таки не знаешь этого - не к лицу, повелитель, отягощать твою драгоценную память столь ничтожными известиями... (А вот это точно была насмешка, облаченна, впрочем, в безукоризненную форму лести.) - Привыкни к тому, Верховный, что я знаю все. Именно поэтому я и пришел к тебе, а не к твоим молодым помошникам - остроглазым и умелоруким... В произнесенных в ответ на лесть-насмешку словах была жесткая требовательность, было предупреждение, причудливо соединенной с некоторой долей все той же лести, присутствовавшей здесь как извинение. Это выразилось в одном слове - "Верховный". Будто бы незаметная обмолвка, но являщейся признанием того,что в своем деле жрец-лекарь и впрямь стоит на самом верху, над ним же - только боги... Здесь и сейчас надо позволить такую обмолвку. Вообще же во всех делах Верховным должен быть называем лишь один. Тот, чей титул со Старой Речи так и переводится - "Правящий Сверху", а на Новой Речи ныне звучит без перевода - "тлатоани". Жрецу, конечно, ведома Старая Речь. ...И была в этой фразе еще явлена осведомленность, тревожаще огромная, которая должна послужить предостережением - просто так, на всякий случай. "Остроглазые и умелорукие" - не просто сравнение, а прямая цитата, озвученная строка одного из жреческих Кодексов. Как раз того кодекса, который не полагалось знать посторонним... даже если этот посторонний глава клана чиновников, второй человек после самого "Правящего Сверху"... Особенно - если это он! Много что было вложено в немногие слова. И, видно, излишне крутым оказался замес. - Благодарю тебя за доверие, повелитель.- сказал лекарь-жрец безо всякого выражения. Это тоже был замес почтительности и не выходящей за дозволенные рамки насмешки, почти оскорбления. Есть много способов произнесения слова "повелитель", не существует тут единообразия. Жрец выбрал форму "тлатлокаталлек", что буквально означало - "старший слуга тлатоани". Тоже повелитель, конечно - но лишь потому, что Правящий Сверху задержал на нем свой благосклонный взгляд. И лишь до тех пор, пока он этот взгляд удерживает... Так что глава чиновников вполне понял: постольку, поскольку его слова были извинением - они не приняты. А поскольку они являлись приказом (да еще подтвержденным властью Правящего) - они, конечно, будут выполнены. Не удалось ему высказать знак дружелюбия... Ну, обойдется и без этого. И не о чем больше говорить. Он сбросил драгоценный плащ из зеленых перьев и, шагнув вперед, улегся спиной на каменную лежанку, неприятно напоминавшую жертвенные плиты алтаря. На те тоже лицом вверх надлежало ложиться... - Не забудь, куда надо поместить то, что вынешь... - Не забуду. Лежащий на плите сомкнул веки, готовясь принять жгучее прикосновение обсидиана и не видел, как при этих словах слегка дрогнули губы жреца, топя усмешку в сети морщин. Он нанес удар. Всего один - мастер был. Сунул пальцы в покорно развалившуюся плоть, нащупал, ухватил и, без удара приложив лезвие, потянул к себе пилящим движением, раз и еще раз. ...Легкая, как дыхание ветра, белая, словно лед на вершине Попокапетля ткань впитала в себя кровяные пятна и ничего не осталось ни на теле, ни на плите. Одного за другим жрец подносил к сведенным краям раны громадных злых муравьев - и, давая вцепиться, тут же срывал суставочное тельце. Оставшиеся головы, цепенея в предсмертной ярости, жестко смыкали рану двойным швом. За все это время под сводами храма не раздалось ни звука, только дважды страшно всхрустнул обсидиан, полосуя кость. "А ты неплохо держишься, "старший слуга"... Да и мышцы у тебя не чиновничьи... Кто же ты, откуда у тебя столь странные желания, какова твоя цель, как мне разгадать тебя?" У жреца не было сомнений, что распростертый навзничь человек сейчас лишен сознания. Но когда он повернулся к выходу, останавливаюше прозвучал голос: - Скажи мне, Агикупсотль, только честно скажи, прошу тебя, не приказываю! Тот, который... ты понял меня... он действительно - осужден? Уже много лет - с тех пор, как он стал Верховным - никто не называл жреца по имени. И на миг шевельнувшаяся под ребрами теплота вдруг разом сменилась ледяным ожесточением: неоткуда и незачем этому чужаку было знать его имя! - Да, он виновен и осужден, Шокойоцин. - В чем его вина? Теперь лицо жреца было неотличимо от ликов храмовых идолов за его спиной. - Он убивал людей и брал их вещи. Он оскорблял богов. Он был лазутчиком Тласкалы. - Все сразу? - Да, все сразу. Достаточно тебе этого? Выждав еще и не услышав нового вопроса, Верховный раздвинул тростниковый занавес. Он уже протягивал крошечный костно-хрящевой обрубок одному из младших жрецов, когда вновь был остановлен прозвучавшим из храма голосом: - Вложи сам. Казалось, это говорит Хипе, свирепый бог человеческих жертв, чья статуя высилась прямо за плитой, на которой был распростерт сейчас старший из слуг тлатоани. Глава дворцовых чиновников, безродный выскочка, с редким терпением переносящий боль. - Вложи сам. Сам, сам вложи... - Да, вложу сам. Отбросив занавес резким движением, Верховный переступил высокий резной порог. На миг зажмурился от полуденного света. И уже там, снаружи, скрытый стеной храма от Хипе и расположенной у его подножья лежанки, передал обрубок млажшему жрецу. И нахмурился, сожалея о трех шагах, напрасно сделанных ради глупой блажи. Теперь, когда храм остался за его спиной, взгляд Верховного был устремлен к центру верхней площадки теокалли, где высился огромный камень, размерами способный поспорить с жилищем бога Хипе. Ну что ж - этот камень тоже принадлежит ему; а алтарь для бога важнее жилища. Бывают храмы вообще без стен, но не бывает - без алтарей. В свое время при подъеме на вершину пирамиды под неимоверным грузом его лопнули тяги, и предназначенный для алтаря валун, низвергаясь с кручи, передавил двести сорок рабов и дюжину свободного люда. За последнее ответил бы зодчий - не окажись он сам в числе размазанных по крутым ступеням. Вновь подняли валун через два месяца, тоже не без потерь - но свободных среди них не было, и новый строитель получил награду. И еще около месяца ушло на то, чтобы превратить булыжник в алтарь, покрыв всю его поверхность кружевом резьбы и вытесав на верхней грани подобье громадной чаши. Человек сейчас лежал в той чаше, спиной к каменному ее изложью, к небу же - грудью, выкрашенной в небесный цвет. Раз за разом ритмично напарягались его мышцы; был он могуч и держали его толпой (обычно же на это выделяют четверых и им не приходится особенно утруждать себя). Отнюдь не совершал он приписанных ему жутких деяний, да и вовсе ничего не совершал. Долго слишком пришлось бы ждать, пока объявится настоящий преступник, схожий ростом и сложением. Но Шокойоцин об этом не узнает. Если уж среди прочих его никчемных блажей затесалась еще одна - о том, что для предназначенного дела нужен лишь тот человек, которого и так надлежит лишить жизни - пусть тешится мыслью, будто все его указанья выполняются в точности. Младшие жрецы не скажут. Не скажет и старший жрец. Уж тем более ничего не скажет тот, кто распростерт в алтарной чаше. ...И один из младших жрецов шагнул к нему...

I

...И последние шаги по окраине маисового поля: их еще можно сделать без опаски Дальше - мощенная дорога, дальше начинается многолюдье. Будь внимателен: дальше - многолюдье! Отсюда уже не были видны белоснежные пики: закрывали их то постройки, то скалы невысокие, ближние. Лишь вулкан Попокапетль, гигант из гигантов, время от времени высовывал в междузданный проем светлую голову. Сам город стоит на островах, с великим умением слитых воедино цепью дамб и мостов. И такие же дамбы, по гребню каждой из которых идет дорога, соединяет его с берегами озера. Широки и удобны эти дороги, выложенные каменными плитами, с канавами по обеим сторонам - чтобы сбрасывать воду нередких здесь ливней в соленые воды озера, с местами для менял и торговцев, площадями - тупичками, на которые следует отступать толпе, когда всю ширину дороги занимают отряды воинов и слуг, сопровождающих носилки с благородным путником либо с драгоценным грузом, следующим ко двору Правителя или в хранилище одного из главных храмов. Столь удобны они для вражеского нашествия! Но не помышляют здесь о таком нашествии. И через все пространство плотины валом валит сейчас мирный люд. Если и зетесались в него воины, то - свои, из городских отрядов. Разноголосый гомон ударил в уши, пестрая толпа поглотила зрение. Шли, обгоняя его, двигались навстречу сотни людей. Радостно переговаривались они: в город пришел праздник. Варварской красотой обрушился на него Теночтитлан, обреченный город, на который уже нашелся покупатель. ...Воины в масках чудовищ и гирляндах цветов, ярким облаком окутавшими их от плеч до голеней, так что не видно под ним ни доспехов, ни оружия. ...Пилли, арестократы в белоснежных набедренниках, из числа Владеющих копьем, держащиеся гордо... Блеск солнца на шлифованной поверхности каменных блоков: вглядись - и увидишь отражение. Велико уменье здешних мастеров, велико их богатство, велика их надменность. И велика сила городского воинства. И власть жрецов велика - сравнима только с накопленной ими мудростью и знанием. И страшно, неизмеримо притягателен город для всей долины Анагуак, столицу которой он составляет. Мудростью своей притягателен, красотой, магией священнодейства, творимого в его храмах... Да и воинской силой, если уж на то пошло. Рухни Теночтитлан - не выстоять и долине, пусть даже большинство ее обитателей шлют столице проклятья чаще, чем какие-либо иные пожеланья. Но даже они, проклинающие, сейчас тоже спешат на праздниство - и восторг переполняет их сердца. Рухни Теночтитлан - будет утрачено не только единство Анагуак. Утратится само ее имя, утратится мастерство, утратятся знания... Безнадежно будут растрачены в малых и больших войнах жизни ее насельников... А больше, чем войны, жизней возьмет голод - некому будет следить за полями; возьмут болезни - не станет целителей... И совсем иной лик будет у страны, которая встанет на месте Анагуак - сраженной, будто раб на жертвеннике. Иной лик, иное имя и иные правители. Иная история - прежняя будет оборвана. Теночтитлан же - падет. Скоро. Совсем скоро. ...И снова нынешняя, еще не прерванная жизнь великого города поглотила зрение и слух того, кто недавно ступил на дамбу, миновав маисовое поле. ...Какой-то совершенно обнаженный человек с тянувшимся узким ото лба до затылка гребнем выкрашенных в красное волос на бритой голове - а вот перед ним три шага свободного пространства, люд раздается с шепотом боязливо-почтительным. Скорее это один из таинственного клана Ходящих Без Набедренной Повязки, который напрямую, миную жрецов, общается с богами и о котором никто ничего не знает толком. Ступает он медленно, лицо его то ли надменно, то ли отрешенно от всего суетного. ...Ряды веселых, хорошо умытых и вполне чисто, хоть и бедно одетых попрошаек-нищих вдоль стен домов: им кидают початки маиса или плоды какао, иногда же - мелкие зеленые перышки, которые тут же накрывает торопливая ладонь. Изрядная это ценность - перо кетцаля, даже крохотное, поскольку гордость кетцаля столь велика, что он умирает в руках поймавшего его охотника, не живет в неволе. Оттого служат его перья чем-то вроде монеты в большей мере, чем бобы какао, и уж куда в большей мере, чем золото. ...Но и пленные со скрученными руками, шагающие меж живых цветочных стен охраны - праздник не для них, они не увидят заката солнца. ...Но и убогие лачуги, вдруг прилепившиеся к храмовому боку. ...И бредущая вдоль улицы стайка детей в ярких одеждах, с одурманенными наркотическим зельем лицами - они послушно семенят вслед за жрецом, как за школьным учителем, но не в школу он их ведет... Путь их лежит туда же, куда гонят пленных. И, конечно же, ступенчатый склон пирамиды-теокалли прямо перед глазами. С великим уменьем воздвигнута она так, чтобы быть видимой из любой точки города. Радостно, ликующе вскричал народ вокруг. На вершине теокалли встал жрец - фигурка в черном одеянии. Он поднимает руку, показывая то, что в ней зажато, затем подносит ее к губам. И снова вскричал народ, когда одновременно с этим возле жреца возникли еще несколько одетых в черное фигур - и, раскачав, швырнули вниз нечто, заскользившее по крутой лестнице к подножью ступенчатой пирамиды. Путник, который недавно вошел в город, миновав пересекающую соленое озеро дорогу-плотину, знал, что это за ношу они сбросили. Но тем не менее его плечи вдруг передернуло ознобом: видеть - совсем не то же, что знать... Обернулся ли кто-нибудь на это его движение, яснее всяких слов показывающее, что он чужой здесь? Нет, никто не смотрел в его сторону. Взгляды всех устремлены на ступенчатый склон рукотворной горы - вернее, на то, что катится сейчас по нему вниз. Вниз по ступеням теокалли катится человеческое тело - лазоревым выкрашена грудь, с левой стороны пересеченная красной полосой. Но подножья оно не достигает, так как вдоль одной из первых ступеней вытянулась цепь стражи. Там что-то происходит. Вот из-за стражников выныривают закрытые носилки, влекомые четырьмя рабами. Трусцой рабы пробираются сквозь толпу. Судя по прогибу носилочных жердей, они держат вес примерно соответствующий тяжести сидящего внутри человека. Сдящего - или лежащего... Странно. Но, наверно, так и полагается. Хотя, отправляясь сюда, он не знал о таком обычае. Ну, да не все обычаи известны. И тем более - не все обычаи известны ему: лишь некоторый минимум, без которого здесь не уцелеть. У него другая цель, для которой не требуется знать здесь все с полной доскональностью. Его дорога лежит следом за носильщиками. Именно туда ведет маячок пеленгатора.

*  *  *

Когда маяк направлял его чуть в сторону от пути носильщиков, он все-таки следовал за ними. Они местные, они знают, как лучше идти. Несколько раз это, действительно, помогало обойти очередной комплекс зданий или канал, куда он уперся бы, доверившись пеленгатору. Так ему удалось сберечь немало сил и времени. Впрочем, время это уже ничего не решало. Сигнал пришел пять часов назад и сигнал говорил о смерти. Вживленный в ребро индивидуальный датчик синхронизорован с сердцем и, уж если эта синзронизация нарушилась... Теперь надлежало спасти не жизнь, а тело, если же это (что скорее всего) не удастся, тогда - выполнить то, что спасатели между собой называли "шакалья работа". Забрать датчик. Снять записывающую кассету. Кассету - понятно: информация. А что касается датчика... Да, несколько раз исследователи пропадали и не были найдены, А иногда - их удавалось найти слишком поздно. (Эпоха Рейдов, героическая, легендарная и бездарная - в смысле результативности. Он, мальчишкой прийдя в хроноспасатели, еще застал последних рейдеров: на них смотрели уважительно, звали поделиться опытом, но к операциям допускали редко, в одиночку же - и вовсе никогда. Все-таки навыки не те, да и подход иной...) Однако когда появились датчики, сам поиск превратился в рутину. Изъятие нет, но изымают только живых, только жизнь спасая. Погибшему нет гробницы лучшей, чем тот хронопласт Реальности, которому он сам, по собственному выбору, свою жизнь посвятил. Зато датчик изъять... Нет, не сложно. Тяжело. И тяжело не технически, а с иной точки зрения. Вправлен-то он в кость, намертво. Значит... Значит. Смысл этой процедуры как раз ясен: чтобы не оставалось никаких сомнений. Что-то смутное доходило до него: вроде бы как-то раз... один из числившихся пропавшим... Но там не шла речь о намеренном хроноклазме, просто человек уж очень вжился в образ, лет двадцать исполняя чужую роль, так что она перестала быть для него чужой. А может, и вовсе ничего не было, дело давнее, темное. Дважды в своей жизни ему приходилось отправляться за датчиком и оба раза он с невыразимой остротой ощущал, что его действия плохо соответствуют термину "спасатель". Сегодня - третий раз. Все. Пришли. Снова цепочка охранников, окружающая невысокий храм. Носильщики проходят без затруднений, их, очевидно, и должны были пропустить. А ему следовать за ними нельзя. Черт с ними, носильщиками. Но кому в храме нужен мертвец? Или это место для священной трапезы? Как раз туда указывает пеленгатор... Впрочем, указывает он направление, а не место. Обойти кругом? Два стражника, лениво склонив копья, перегораживают проход в сложенной из дикого камня стене. Роль их явно скорее символическая. Символической является и внушительная с первого взгляда стена. В ней нет и человеческого роста, так что перемахнуть ее... Пока что не стоит ее перемахивать. Лучше примкнуть к группе людей, столпившихся напротив стражи. Эге, а вон еще один проход охроняемый и толпа перед ним. И вдали - еще... На многие сотни метров тянется стена с проходами, окаймляя что-то по окружности. И перед каждым проходом - люди. Они явно ждут, когда разойдутся скрещенные копья стражников. Значит, копья должны вскоре разойтись? А пока - он стоял в толпе. Пахло душистым перцем, который служит здесь благовонием, и еще каким-то благовонными смолами. Пахло цветами - у многих на шеях висели гирлянды. И пряный запах издавали уже взмокшие от жары, но чистые тела. "... Да будет вам ведомо, достопочтимые сеньоры, что жители Мексики, каковыми мы их застали, не имея представления о чистоте душевной, равно как о самой душе, непомерную заботу проявляли о чистоте бренного тела: даже у простолюдинов каждая женщина к приходу своего мужа с поля готовит корыто горячей воды. Многие из нас сочли, что это не только нелепо, но и греховно..." Это писал еще один из наиболее культурных конкистадоров - прочие записок не оставляли... Скоро, совсем скоро, когда Анагуак станет Мексикой жителям ее придется расплатиться за свою греховность и нелепость. В том числе, хоть и не в первую очередь - за чрезмерные заботы о бренной плоти, среди коих и телесная опрятность, и искусство врачевания, и многое другое. Уже начинают осознавать ценность всего этого и на родине контистадоров, уже не средневековье там, а Высокий Реннесанс - но не будет "людей реннесанса" среди тех, кто прммет участие в заморской конкисте. Почему - "примет"? Уже принял! Уже прибыл на побережье, уже и приблизился к границам самой долины Анагуак. Но в мире, где наивысшая скорость передачи событий - размеренная трусца бегуна-скорохода, словно отсутствует единовременность. "И хватит об этом. Пока что ты - здесь, не в Мексике и не в Мехико, а во все еще индейском Теночтитлане. И все дела твои - здесь." ...Сейчас его окружали как раз такие - "с поля пришедшие", трудяги. Впрочем, вот охотник на мелкую дичь со свернутой в шапочку пращой и пучком дротиков за поясом. А вон и двое пилли - но не очень высокого рода, не их тех, что живут в отдельном квартале, границы которого, запретные для "пришедших с поля", очерчивает ров-канал с кристально чистой водой. Женщины тоже есть в толпе. Многие привели с собой детей: праздник ведь... И у каждого на плече или в руках был мешок, рогожа либо моток веревки. Это как-то необычно, непонятно - но он уже видел здесь много необычного. Вероятно, еще немало увидит. Не его дело анализировать непонятные события и даже отмечать их. Да и возможности такие отсутствуют. Заданию это не мешает? Не мешает. (Задание его - отыскать того, кто как раз и фиксировал все необычные черты здешней цивилизации. Вернее - тело его отыскать...) Он пропустил момент команды - да и была ли команда? Но украшенные перьями древки копий в руках воинов поднялись вертикально, открывая проход. Со смехом и шутками проходила толпа вовнутрь, скучиваясь в узких вратах. Кто-то выкрикнул что-то веселое, подзуживая - и люди, вновь дружно засмеявшись, перешли на бег, помчались, будто соревнуясь друг с другом. И он тоже бежал и тоже смеялся, застигнутый общим потоком - пока не увидел... ...Это было как в тяжелом сне. Груда мертвых тел, голых, в крови, отчасти - расчлененных. Именно туда, к ним ведет маячок. И к ним же бежит народ, ликующе вскрикивая. Не только мешок был у каждого, но и нож на поясе. Нож из твердого, как стекло, дающего острые грани черного камня, который даже на солнце остается холоден. Недаром здесь его издавно считают застывшими слезами Иш Таб, богини самоубийства. (В его хронопласте камень этот носит название "обсидиан". Но - не вспомнить этого сейчас.) ...Они делили убитых, как пищу - добродушно переругиваясь. Не было жестокости в их действиях, была рачительная бережливость: каждый внимательно следил, чтобы не выщербить лезвие о кость, потому что хрупок обсидиан. Ко многому готовили его по программе, и ко многому дополнительно он готовил себя сам. К такому - нет. И остановился на несколько секунд, чтобы отключить в себе чувства - напрочь, как свет выключают. За это время последние из толпы обогнали его. Далее он действовал, как автомат. Быстрым шагом, не смотря по сторонам, прошел между телами, живыми и мертвыми (один эпизод все же достиг сознания через мысленный блок; пятилетний крепыш, весь костюм которого состоит их пера в волосах, обеими руками держа ребро с куском сочащегося мяса, сосредоточенно вгрызается в него, как в ломоть арбуза - и щеки его у него до ушей тоже будто арбузным соком измазаны). Сигнал пеленгатора нестерпимо пищал внутри черепа; и вывел его к одному из трупов, почему-то обезглавленному, с рассеченной грудью, выкрашенной в небесный цвет. Вот! Конечно, вынести тело нет никакой возможности. Определить причины провала (причина смерти-то ясна...) тоже сейчас невозможно. - Мир тебе, Сальвадор Бойрель,- произнес он ритуальную формулу, вставив в нее известное ему имя.- Прощай и прости... У него тоже был на поясе обсидиановый нож, и, в очередной раз, ощутив себя стервятником, он приставил его к покрытой синей краской груди, как раз там, где эта грудь была разрублена. Теперь оставалось сделать круговое движение - и волнистая кромка лезвия отделит фрагмент кости с датчиком, настроенным на биение давно уже вынутого сердца. Но движение это не было сделано потому что вдруг блеснул осколок кости в страшной ране - не совсем там, где следовало ему быть. И взвыл ответно пеленгатор. Как это? На месте было основание шестого ребра, обнаженное жреческим обсидианом, вот оно, соединено с грудиной. И нет в нем датчика. Датчик же - здесь, в костном осколке, что положен прямо в опустевшую грудную полость, откуда вынуто сердце. Значит... Значит, тело не то? Но нет больше тел рядом, хоть сколько-нибудь похожих. И молчит пеленгатор, ни на кого не указывая в страшной гекатомбе. И некуда больше идти. И ничего не понять: вхолостую крутятся мысли. Сжимая странно обретенный датчик, он направился к стене. Должно быть, необычно он все же выглядел в своей оцепенелости, или удивило то, что руки его были пусты (никто ведь не мог заметить скрытого в ладони) - но толпа вокруг загомонила изумленно-сочувствующе, кто-то, не скупясь, протянул ему кусок мяса из своей доли. Он отскочил, едва не ударив протянувшего. Надо было уходить, срочно уходить отсюда, пока... - Тот, кто сзади идет, не боец, но оружье в его руке,звонко и чисто пропел юношеский голос в дальнем краю огороженной площадки. И сразу же несколько голосов подхватили: - Он не боец, но оружье в его руке... Один из подхвативших пустил петуха и над ним засмеялись. Смятое напевом удивление не успело перерасти в злость. Спасибо тебе, молодой певец, вовремя ты начал, хотя и странная у тебя песня, и вроде бы не к месту она... Нет, конечно, они не были зверями. Тут все вместе сложилось - привычка к смерти, которой немало вокруг, священный обычай, предписывающий вкушать плоть принесенного в жертву... Не в последнюю же очередь - желание, потребность ее вкусить: нет в здешних краях (пока что!) домашнего скота, равно как и хорошей охоты. А маис, даже когда его хватает - отнюдь не всегда хватает его - заполнив желудок, все равно порождает тайный, ненасыщенный голод. Поэтому - тот, кто пал в бою, кто преступил законы человеческие или чьей жизни возжаждали боги... После определенных церемоний кровь его отдается богам, сердце - служителям богов, тело же - их пастве. Все очень просто. Это, между прочим, служит одной из причин притягательности храмовых праздников. Никогда иначе бы не утвердился бы такой обычай, не стал бы священным. Уж этот-то факт как раз относится к числу известных... И вот теперь бронзовокожий люд пел, мерно раскачиваясь и хлопая себя по бедрам, теперь он снова был весел и доброжелателен и знать не хотел, что уже завтра, как и вчера, каждый из собравшихся здесь вновь возьмется за мотыгу, если он крестьянин, за резец камнетеса, если он ремесленник-строитель, а то и за боевую палицу, если воин он. И будет жить ожиданием следующего праздника. Пение прервалось радостным воплем: на коллонаде, изнутри примыкавшей к стене (он только теперь понял, что это задняя часть храма, где скрылись носильщики), появились двое. Как раз носильщики это и есть, хотя уже друие. И, раскачав, словно бревно, швыряют внутрь, на груду трупов, чей-то торс - голубая грудь, ноги отсечены... Ноги? У всех, кто лежит сейчас на поле смерти и служит пищей, отрублены ноги. Даже не отрублены, а аккуратно вычленены по тазобедренному суставу. У того же, в чьей груди оказался датчик (как, как он там мог оказаться?!), вдобавок еще и голова снята. ...Человек, выходящий с тем же, с чем и вошел - с пустыми руками вообще-то мог вызвать подозрение. Но стражи даже не покосились, на него когда он прошел между них. Им все равно. За стеной еще пели.

*  *  *

II

...Снежная целина будто вспорота чем-то громоздким, волочимым плашмя. Вот и то, что волочили - тяжелое бревно. К бревну цепью прикован капкан о двух пружинах, в капкане же - волчья лапа в сосульках смерзшейся крови. Дальше снег потревожен слабо - лишь идет по нему волчий след, трехлапый, ковыляющий. Вскоре он выравнивается; и вот уже тянется ровная цепочка следов, так что трудно разобрать, на трех или на четырех лапах трусил зверь... И следы крови почти исчезли... Это было во время одной из спасательных экспедиций (конечно, не на волков охотиться он отправлялся - какое-то из побочных событий, случайное, но яркое воспоминание). И вообще - не было, а будет. Если будет. Но главное, что будет оно не сейчас и не здесь. Хотя - как сказать... Нет здесь снега, нет таких капканов. Нет и волков, если уж на то пошло. Значит, один нашелся. Пусть не в зверином обличьи. Так ли? Поди разбери, что труднее - поверить в это или не поверить... Итак. Итак, есть несколько вариантов. По сути - три. Даже два с половиной. Первый. Ты сейчас вернешься туда, откуда пришел. Выйдешь за пределы города, вызовешь капсулу-мимикрино - и исчезнешь. В самом городе это сделать нельзя: слишком много людей собралось в нем по случаю праздника и наверняка хоть кто-нибудь, хоть мельком, да увидит, как человек, сделав очередной шаг, словно растворяется в воздухе. Значит, для возвращения тебе придется потратить еще два-три часа - столько займет путь до городских стен. Там, откуда ты пришел, ты предьявишь датчик. Он ведь для этого и предназначен, верно? И никто никогда не узнает - ничего. Верно? Только некоторое время спустя страшная волна элтропин, заряд разрушения пойдет от центра хроноклазма, временой катастрофы, как расходятся концентрически гиганские волны от подводного ядерного взрыва (старые кадры, кинохроника - еще не обьемная, даже черно-белая). Успеют ли ее локализовать, остановить до того, как она, смяв, перемешает Реальность и Обьективность мира? И если да - то какой ценой? Но почему ты вообще решил, будто исчезнувший возьмется менять Время - что за дикая мысль?! Почему ты решил, что это вообще возможно? Наконец, почему ты все-таки называешь его "исчезнувший", а не "погибший" - кто тебе сказал, что он, например, не растерзан в клочья (возможно это при здешних нравах? Вполне возможно!), и все, что осталось от него - обрубок кости с датчиком? Все эти вопросы не имеют ответа, даже теоретический - о принципиальной возможности хроноклазма. Их словно выносят за скобки. А уж вопрос о возможности каких-то сознательных действий в подобном направлении - такой вопрос даже не задается. Ни вслух, ни мысленно. Поставить его в хронослужбе - верх некорректности. Хуже, чем в викторианскую эпоху с обсуждением того, что называется "интимные проблемы". Что ж, у каждого времени - свои табу. Так откуда же твои соинения? Только ли оттого, что тебе приходилось видеть, как волк, уходя от погони, отгрызает защемленную лапу? Дальняя аналогия... Да не такая уж дальняя. Поэтому второй вариант - не годится. Он даже не является Вторым Вариантом. Сущность его ясна: вернувшись - не молчать. Не просто предьявить датчик, но и рассказать обо всем, что видел и что понял, поднять всех на ноги, звонить во все колокола... А что ты видел? Что ты понял? "Очевидец" - тот, кто видит очами. Но как быть, когда смотреть невозможно? Как отличить подлинные воспоминания от морока, навеяного тем невыразимо страшным, что ты недавно и в самом деле видел... А то, что ты вроде бы "понял" - уж не морок ли это? Правильные выводы из неправильной предпосылки, или даже неправильные выводы: гипертрофированная, болезненная подозрительность, сверхосторожность, для которой уже требуется иное название... Может такое быть? Опять-таки может! Нервные, даже психические расстройства - "професиональная болезнь" спасателей. Кстати, и хроноразведчиков тоже. (Каков эвфемизм: расстройства... Будто расстройства желудка. Еще недавно это называлось иначе: сумасшествие!) А кассета? Записывающее устройство, которое несет на себе каждый, отправляющийся в дебри Хроноса - под видом украшения, детали одежды, части оружия? На сей раз, у тебя, она вмонтирована в браслет для левого запястья. Пожалуй, при таком ракурсе она немногое уловила... Кассета ведь и вообще-то берет общий план, о том, чтобы запечатлеть мелкие детали, нужно специально позаботиться - а было не до того, да и детали в самом деле мелкие, мельчайшие, распознаваемые скорее на ощупь... (Интересно, как ты отреагируешь, если потом, по возвращении, все-таки выяснится, что запись мелкие подробности как раз зафиксировала - и все, вроде бы тобою виденное, на деле - плод бессознательного кошмара? Едва ли... Но - тоже может быть!) В любом случае, проверить это можно будет только по возвращении. И при любом исходе трудно ожидать, что твои выводы (и фактов, скорее всего, не будет) встретят непредвзятое отношение. Видели ли они - те, кто будет давать им оценку - волка, оставляющего лапу в капкане? Могут ли вообще представить себе такое?! (А кстати, не исключено, что могут. Возможно, оттого и "капкан" такой они придумали, хватающий не за конечность, а чуть ли не за сердце!) Если так - тогда и впрямь удастся звонить в колокола и поднимать на ноги. И все вместе, задействовав все мощности хронослужбы, они сумеют предотвратить катастрофу быстро и эффективно. И... Но это - если дело состоит так. А может быть и не так. Даже скорее всего что не так! Помещение датчика в грудной клетке, а не на костях руки или ноги контроль конечно, да только, скорее всего, не тот. Цель его - достижение полной уверенности, что никто из своих не будет затерян в Хроносе, не останется без связи, пока он жив. "Пока жив" - а не просто "пока цел"! Это ведь только при развитой медицине (здесь - как раз такая медицина), да еще задавшись специально именно такой целью (этого не должно быть ни здесь, ни вообще где-то) можно извлечь подобный датчик, сохранив при этом жизнь. А без руки остаться - не в пример проще, и не по своей воле порой такое в Хроносе случается... Опять-таки: сама постановка вопроса иная. Не "настигнуть", а "найти". В таком случае - никто не отреагирует на твое сообщение быстро и в срок. Проклятый принцип Оккама: сначала исчерпать все естественные обьяснения... Версия же насчет "волка в капкане" не только выходит за их пределы, но и будет, пожалуй, сочтена крайне неприличной, оскорбительной, прямо - таки недостойной обсуждения. Если мы будем доверять друг другу, да еще в таких вопросах - зачем тогда мы нужны... А естественные обьяснения - они, конечно, найдутся, как им не быть... Ты ведь и сам уже начал к ним склоняться, не доверяя ни своему рассудку, ни чувствам, ни предчувствию. Очень трудно самую страшную мысль додумывать до конца. "Хорошо, я еще вовремя успел... А то пеленгатор привел бы меня прямиком в одну из ацтецких уборных". Нарочитая грубость формулировки помогла стряхнуть оцепенение. Время изменить нелегко. Даже если это возможно в принципе, то почти невозможно - на практике, пусть кроме желания присутствует и уменье (не откажем хроноразведчику в должном умении). Да, почти невозможно это. Почти. Значит. Значит - вариант третий. А по сути - второй: ведь уже было решено, что предыдущий вариант не подходит. Еще точнее - вариант Первый и Единственный, так как не подходят ОБА предыдущих. Ты остаешься здесь.

*  *  *

где незнакомые люди, с полуслова понимая друг друга, поют дружно и слитно, как подобранный хор... Поют они, кстати, разделывая тела человеческих жертв, как мясные туши... Где каждый чертвертый день - праздник, и в такие дни все исполнены восторга и самой искренней доброжелательности друг к другу, забывая даже сословные, имущественные, кастовые различия... Особенно - в тот наивысший момент ликования, когда кровь очередной жертвы отдается богам... В мире, где создаются поэмы каменного зодчества и сложнейшие инженерные расчеты - в многоцветном декоре мозаики. В мире, где лекари-жрецы умеют исцелять людские тела много лучше, чем это будет под силу их европейским "коллегам" еще три века спустя - но гораздо чаще совсем иные манипуляции проделывают с телами человеческими. В мире, где нескончаемые ряды пленных тянутся к пирамидам, восходят на алтари венчающих их храмов - но сами пленные при этом обмениваются шутками не показной храбрости, а подлинного веселья: естественна для них такая судьба, не раз и сами они отправляли пленников к своим богам и вот теперь настало время им самим принят эту наивысшую почесть, достойную смелого воина, побежденного в сражении... Ты остаешься здесь. Во всяком случае - пока не найдешь некие доказательства, которые могли бы полностью убедить хотя бы тебя самого. Или разубедить. Ты остаешься здесь и будешь искать, не зная, что, кого, где и как искать. Не зная, стоит ли искать вообще. Но с ясным пониманием, что если искать все-таки стоит - то разыскиваемый наверняка сумел заручиться поддержкой верховной власти. Стоп! А это мысль. Власть - это кто? И - где? Это двор тлатоани Моктесумы. Не обязательно сам тлатоани, даже скорее всего не он сам: будущее показало (покажет!), что это не тот человек, на уверенную поддержку которого можно положиться. Но - кто-то из стоящих рядом. К счастью, все-таки еще недостаточно развита структура управления огромной империи, рядом с утонченной сложностью в ней присутствует почти первобытная простота. Следовательно - нет здесь пока что места для закулисных персонажей, действующих исподволь. Все ключевые фигуры - на виду. Это либо сами Правящие сверху (те из них, кто наделен умом и решительностью), либо, при отсутствии упомянутых качеств - их ближайшие помощники. Такие, например, как верховный советник Тлакаэлель - калоритнейшая фигура нескольких прошлых царствований... Кто теперь занимает его место? Не известно: молчат источники. Это, помимо прочего, и должен был выяснить хроноразведчик - Сальвадор Бойрель... Чтобы сделать здесь и сейчас нечто, по-настоящему масштабное, надо оказаться на самом верху. Верх же - ограничен и просматриваем насквозь, как последняя, наивысшая, ближайшая к богам площадка пирамиды-тескалли. Выигрывая в возможностях, теряешь в необнаружнности. Как раз додумывая эту мысль, ты споткнулся. Не в переносном, а самом прямом смысле: уже давно забывая смотреть под ноги.

*  *  *

Он споткнулся, чуть не упав. Так углубляться в собственные мысли - вещь, между прочим, не простительная! Черт ли, дьявол, хроноклазм, усталость, зрелище смерти терять контроль над обстановкой нельзя. Хорош, нечего сказать! Наклонился, потирая ушибленную ногу - и так и замер в полусогнутости. Нечто торчало в древесном стволе на уровне его голеней, поблескивая трехцветным оперением. Не совсем похоже на стрелу, но все-таки, видимо, стрела. Извлечь ее? Наконечник и треть черенка, обломившись, так и остались в дереве (изрядно вонзилась, однако!), но по уцелевшей части видно, что оружие это было куда толще, массивнее и короче обычного. А прилетела стрела... вон оттуда, пожалуй. Оттуда, где что-то краснеет между стеблями примятой травы. Это был круглый ацтецкий щит: поперечный спил бревна с нашлепкой сырого каучука по внешней стороне, призванной смягчать удары. Снаружи выкрашен в багрянец, на исподе - бел от выстилающего его слоя стеганной ваты, который тоже удары держать помогает. Щит лежит в кустарнике почти сразу за невысоким, но крутым валом. И по самому центру, там, где уместилась резиновая лепешка, он - не вал, разумеется, а щит - насквозь прободен четырехгранным отверстием. Интересно... Взобравшись на вал, человек осторожно выглянул через край его и тут же, не таясь, поднялся во весь рост. Площадка перед ним была пуста. Выглядела она так, будто стадо бизонов (которые здесь не водятся) весь день билась на ней со стаей ягуаров (которые не ходят стаями). Конечно, все проще: здесь, по-видимому, тренировались тельпочкалли - выпускники воинской школы. Много таких школ внутри стен города и много при них боевых площадок - хотя и не только воинскому ремеслу в этих школах учат. Но воинскому -в первую очередь. Потому специально вокруг школ оставлены, а то и вновь насажены участки леса с плетением лиан, насыпаны валы, изображающие то горный склон, то крепостную стену. И видны на валах столбы с укрепленными щитами. Мишени. Один столб пуст. Не нашли сбитую мишень или не захотели искать - беспечны ацтеки, как подростки, веселы и отчаянны, как подростки, жестоки, как подростки же... Подросток - цивилизация. И не повзрослеть ей, не вырасти: уже ступил на мексиканскую землю Белый Зверь, смелый без отчаянности, жестокий не от дикости, впитавший мудрость и злобу десятка веков. ...Вот здесь, кажется, мерялись силами в ближней схватке умельцы рукопашного боя, сходясь стена на стену в диковинном танце-сражении. В стороне - конусы из тростника: цель для пращников и копьеметателей. А вот стрелкам из лука вроде бы больше негде располагаться, кроме как вон на той полосе возле самого края. Да, негде. Только там. Получается, что... Получается, что пролетев через всю площадку, стрела прошла сквозь щит, как сквозь яичную скорлупу и, сорвав его, швырнула со столба по дуге за вал. Всего ей лета было отпущено шагов с полтысячи, причем треть этого расстояния (от столба до того места, где она выставила пернатый хвост поперек тропинки) она преодолела уже после того, как изрядная часть ее силы была истрачена на пробивание щита - а перед такими щитами и пули испанских мушкетов иной раз пасовали... вернее - будут пасовать. И силы этой осталось еще достаточно, чтобы глубоко пронзить древесный ствол так, что даже извлечь стрелу не удалось, не обломав наконечник. Многовато. Страшно могуч был лучник, неимоверно могуч. Только вот нет здесь таких лучников, да и лук соответствующий не сумеют сделать. Значит, один сделали. Специально для стрелка - богатыря. На двадцать пять - тридцать миллионов населения может отыскаться феноменальный стрелок? Может. Недолго уж народ Анагуак по десяткам миллионов считать. Скоро, совсем скоро даже на немногие миллионы счет слишком щедрым будет. Сейчас не время предаваться таким рассуждениям. Равно как и не время, пожалуй, оуенивать искусство здешних лучников. Хотя... Нет, не время. (Какая-то зацепка все же осталась в сознании, он не отгонял ее, но и не концентрировался. В должный момент, когда добавится информация или прийдет осмысление, он вспомнит и расшифрует ее, зацепку эту.) - Что, нравится тебе ацтецкая игрушка? Вопрос застал его врасплох, он чуть не прянул в сторону - и только тут огляделся. Оказывается, за это время он далеко отошел от тренировочной площадки и находился теперь на прежней тропе, примерно в том месте, где из дерева торчала стрела... уже не торчит - она у него в руках. Хороша "зацепка", которая, выходит, поглотила весь обьем внимания! И снова: хорош ты, спасатель, ничего не скажешь - хорош... Не спасатель - рейдер. Рейдер... Вот и вернулось это слово. И слово, и понятие. (Хоть сейчас-то в отвлеченные рассуждения не вдавайся!! Если уж ты рейдер, если ты в рейде сейчас, а не в спасательной операции - двойная ответственность на тебе, двойная угроза над тобой нависает) - Нравится тебе она, юный? Рейдеру было тридцать лет, на столько он и выглядел, несмотря на "индейский" биогрим. Юность весьма относительная с любой точки зрения, с точки же зрения жителя средневековой Мексики - тем более. Но тот, кто задал вопрос, имел право так назвать его. ...С таких греки ваяли эталон Благородной Старости. Седые волосы до плеч, скульптурной лепки лицо - мощью и мудростью дышат его черты, такая же мощь и скупая мудрость движений сквозит в рельефе мраморных мышц под бронзовой кожей. (Ацтецкая игрушка"... Пожалуй, не вполне уместное название для боевой стрелы. Но важнее то, что сами себе ацтеки ацтеками не зовут, самоназвание их - теночки, откуда и Теночтитлан. Ацтек,- слово вполне "правильное", оно встречается в древних ацтецких - теночских! - летописях, но сейчас - это как негра ниггером назвать). - Кто ты, древний? - Я - циу - сидящий рядом с тропой старик демонстративно шевелнул рогатым посохом, который держал в руке. (Но ничего не было на дереве посоха, ни рисунка, ни резьбы, что могло бы служить племенным знаком, понятным без слов). - А я - из города Тласкалы, торговец. - Я так и понял, что ты из Тласкалы, но не торговец ты, юный, не товар ты продавать сюда прибыл. Не тревожся: я - последний, кто станет об этом доносить. (И вновь он качнул посох, а потом уместил его поперек плаща-накидки, прикрывавшего его тело от пояса вниз). - Что еще скажешь, древний? - Скажу, что вы, тласкаландцы, как ящерицы: вам уже в который раз обрывают хвост, вы отращиваете его заново - вот уже сами готовы хвосты обрывать. А мы - кузнечики. - Кузнечики? (Или это очередное самоназвание, имеющее давнюю символику? Нет, не самоназвание... Это - смысл!) - Да, кузнечики, прыгуны травяные, со сроком жизни от одного сезона дождей до другого. Жертва ловцу у нас - не хвост, а ноги скачущие, но нет у нас запаса плоти и срока жизни ящеречного, многолетнего. Отбросив ногу, чтобы спасти жизнь, уже не имеем мы сил ее восстановить, так и живем хромоножками. Но все-таки спрячь то, что держишь в руке, ящерица, а то ты можешь отнюдь не хвоста лишиться, если тебя увидят люди Шокойоцина. - Чьи люди? - Тлакаэлель Шокойоцин. Не притворяйся глупее, чем ты есть, ящерица. Это имя тебе ведомо, иначе не был бы ты здесь. Неужели ты все-таки меня боишься? И - в третий раз качнулся посох, вновь становясь вертикально. - Спрячь это, спрячь, ящерица. Может быть, ты и сумеешь отгрызть кое-кому хвост, от головы начиная. Быть может, я даже успею увидеть это... Прощай, юный. Уместив развилину посоха у себя под мышкой, старик резко встал, перекинул за спину зеленый плащ, дотоле лежащий у него на коленях и побрел в сторону уличного шума, тяжело на посох опираясь. Рейдер в оцепенении проводил его взглядом. Лишь теперь он заметил, что старик одноногий - левой ноги у него не было по пах.

*  *  *

Что это за термин такой "рейдер"? Ну, конечно так именуют того, кто ходит в рейды. Но это тавтология, а не обьяснение. А вот что такое "рейды", чем они отличаются от обычных экспедиций разведывательных, научно-исследовательских, даже спасательных - вам в хронослужбе, скорее всего, не скажут. Хотя там даже сейчас есть ветераны Хроноса, которые еще застали эпоху рейдов. Ну, может быть, сами в них по молодости и не участвовали - но уж рассказы о них слышали из первых уст. Так вот, именно они-то и не любят об этом распространяться. Нет, если затребовать у кого-нибудь из них официальный отчет, поднять архивы наверно, можно получать должную информацию. Но так не делают: не принято. Все. Что было - прошло. Можно считать, что и не было ничего. В результате младшее поколение труженников Хроноса вынуждено довольствоваться слухами. То есть не то чтобы "вынуждено" - по молчаливому согласию, никто и не жаждет вдаваться в подробности. Но... В общем, как будто получается так, что главное отличие давнего рейда от современной экспедиции - абсолютная доминантность задания. Выполнение его - важнее, чем самостоятельные планы исследователя, важнее чем информационная ценность и научная целесообразность, даже важнее чем... Но уже сказано: что было - прошло. Теперь степень самостоятельности каждого участника экспедиции несравненно выше. Хотя бы потому, что столь же несраненно выросла его компетентность и подготовленность, равно как и степень овладения тайнами Времени: ныне все с Хроносом чуть ли не за панибрата... Строго говоря, сама мысль о том, что исследователю сейчас надо давать какие-то указания, ставить какие-то запреты - так вот, сама мысль эта выглядит почти смешной. Почти. А ведь порой - не до смеха. И не только потому, чтро работа в хронопластах и доныне остается весьма опасной.

*  *  *


Еще несколько книг в жанре «Научная Фантастика»

Банник, Константин Ситников Читать →

Пассажиры, Роберт Силверберг Читать →