Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Политический класс Журнал
 

«Политический класс №42», Журнал Политический класс

width="100%" cellpadding="0" cellspacing="0" border="0">
26.05.2008
Какие же мы опасные идиоты!

Мы учим историю, у нас есть собственный опыт,

и все же мы благодушно позволяем, чтобы

одни и те же причины заставляли нас

вновь и вновь проходить через это!

Элеонора Рузвельт

Между морализаторством и аморализмом

История не знает сослагательного наклонения. Этот афоризм, произносимый обычно назидательным тоном, используют как последний убойный аргумент - ultima ratio, - для того чтобы лишний раз подчеркнуть бессмысленность размышлений на тему альтернативной истории. История действительно такова, какова она есть. Нередко желание подправить историю, отретушировать ее, выигрышнее подать светлые ее стороны, преуменьшить значимость темных сторон мотивировано моральными соображениями. Вот только какой была история в действительности?

Борьба за ее интерпретации стала важным направлением сегодняшних информационных войн,

в том числе на том пространстве, где ранее шли сражения Второй мировой. Апелляция к нравственному чувству превратилась в расхожий

и эффективный прием пропаганды. Впору вводить новое понятие - «деонтологические войны» как разновидность информационных войн, психологических спецопераций, как новое оружие массовой деморализации. Хотя, судя по незначительному вниманию к данному вопросу, это еще не осознано в полной мере теми, кто осваивает государственные ассигнования на «формирование позитивного образа страны» или занимается вопросами внешнеполитической пропаганды.

Течение истории никогда не бывает целиком и полностью фатально предопределено. Оно всегда многовариантно. Всегда многовариантно принятие политических, военных, стратегических решений - этого строительного материала политической истории. И фраза, часто встречающаяся в мемуарах, - «я принял единственно, возможно, верное решение» - есть лишь дань риторике и отражение уровня понимания ситуации и системы ценностей данного конкретного мемуариста. Естественно, что какие-то решения оказываются более гуманными и человечными, какие-то - менее. И тогда, и (ретроспективно) теперь. И у каждого возможного, вероятного, но несбывшегося варианта свои плюсы и свои минусы (и это касается этики) в сравнении с реализовавшимся вариантом.

Ретроcпективный политический анализ, не будучи историей per se, обязан принимать во внимание вариативность истории, учитывать сценарии, которые реализовывали политики, принимая как верные, так и ошибочные исторические решения, как соотносимые с нормами морали, так и противоречащие им. И «эффективные» решения часто оказывались не самыми морально неуязвимыми. Сегодня мы все чаще сталкиваемся с историческим ревизионизмом, попытками пересмотреть устоявшиеся исторические оценки ключевых событий прошлого, подверстать их под сегодняшние задачи текущей политики.

Особенно перегружена якобы нравственными оценками популярная, мифологизированная история, которая обычно является достоянием школьных учебников, популярных фильмов и массового сознания широкой публики. Тут история вообще предстает как борьба сил добра против апологетов империи зла, как борьба «хороших» и «плохих» парней. Причем «хорошие» парни одной страны часто оказываются «плохими» парнями для другой страны. Наши «защитники» бьются насмерть против их «агрессоров», наши благородные «разведчики» противостоят их коварным «шпионам»...

Я смутно помню собственное эмоциональное потрясение (лет в пять), когда я совершил удивительное открытие (кажется, во время игр «в войнуху»), что мы, оказывается (какой ужас!), можем быть чьими-то «врагами». Ранее мне казалось, что «мы» по определению ничьими «врагами» быть не можем нигде и никогда. Мне-то было простительно. Возраст.

Изгнать моральные оценки из оценки исторических событий нельзя. Более того, я уверен, что за такой дисциплиной, как «деонтология политики», большое будущее, если есть вообще будущее у вида Homo sapiens. Но подмена исторического анализа морализаторством фактически граничит с попытками манипулирования историческими оценками.

Именно войны обнажают стыковые проблемы политики и этики намного лучше, чем иные исторические события. Тут политические и профессиональные оценки легче всего подменяются нравственными, нередко поверхностными и наивными суждениями. Эта военная история представлена в современной инфосфере как борьба благородных американских солдат, которые жертвуют жизнью, чтобы спасти рядового Райана. В ней коварные японцы бомбят симпатичных парней, романтически влюбленных в очаровательных героинь в Перл-Харборе; жестокие советские русские делят с нацистами многострадальную Польшу, расстреливают невинных польских офицеров в Катыни, оставляя вдовами и сиротами их жен и детей. Впрочем, на месте поляков могут оказываться столь же невинные при*алты или шведские дипломаты, замученные в подвалах Лу*янки...

Апология этически неприглядных сторон и эпизодов отечественной истории вряд ли красит ее апологетов. Но история вообще не нуждается в апологии. В большей мере она нуждается в объективном и беспристрастном понимании.

Все черно-белые эмоциональные и высокоморальные интерпретации истории являются лишь инструментом работы с массовым сознанием, средством его мифологизации, орудием пропаганды, информационных войн, психологических операций.

Реальная история до неприличия неполиткорректна и внеэтична.

И если на четных ее страницах отъявленными подлецами предстают одни действующие лица, то... стоит лишь перелистнуть страницу... Что мы и попытаемся проделать.

История как «политика,

опрокинутая в прошлое»

Рискну утверждать, что мифологизация истории создается современными информационными методами и технологиями. Смысловая трактовка ключевых событий актуализирует и формирует эмоциональные реперные точки для массового сознания, рационализирует и легитимизирует нужные политические и идеологические установки.

Исторические мифы - это информационное обеспечение, оптимально заточенное под определенную политику. В данном случае нас интересует политика в отношении России и русских.

Я понимаю всю циничность такой постановки вопроса: рассматривать, например, кинематографический шедевр крупного польского мастера кинематографии Анджея Вайды всего лишь... в контексте информационного обеспечения и сопровождения стратегического поворота польской политики в фарватер американских и натовских глобальных планов.

Будет, конечно же, вульгарным упрощением считать фильм «Катынь» всего лишь «мероприятием по обеспечению благоприятных морально-психологических условий для размещения в Польше американских ПРО». Равно как трактовать фильмы «Чапаев» или «Броненосец «Потемкин» революционной пропагандой в художественной форме или «воспитательным мероприятием по легитимации советской власти». А в романе, например, Алексея Толстого «Петр I» видеть лишь оправдание сквозь призму истории чисток и политических репрессий 30-х годов ХХ века.

Но...

Во-первых, упрощение далеко не всегда является искажением. Иногда упрощение позволяет увидеть суть, отбросив второстепенные детали.

Во-вторых, «из всех видов искусства для нас самым важным является кино», - говаривал еще в начале ХХ века Владимир Ленин, который был не киноведом, но крупнейшим политиком.

В-третьих, чем талантливее мастер и чем весомее художественные достоинства произведения, тем выше его КПД и как инструмента воспитания, станка, производящего нужные смыслы, или орудия пропаганды каких либо идей.

Обратим внимание на то, что политику России на Западе в странах нового «санитарного кордона» вокруг России, то есть, извините, в новых демократиях, образовавшихся на месте СССР и Варшавского договора, все чаще и чаще пытаются интерпретировать в терминах, вызывающих ассоциации с советской и довоенной историей. Таков мейнстрим западных и многих восточноевропейских публикаций, касающихся предвоенной, военной, послевоенной политики СССР-России и вообще международной политики.

Катынь - Мерс-эль-Кебир:

непростительные злодеяния

или расчетливая политика?

Начнем с «Катыни». Не с реальных событий, потому что историки сломают еще немало копий на эту тему, но с современных интерпретаций событий массовым сознанием.

Я все жду, когда какой-нибудь не менее известный, нежели Вайда, французский кинорежиссер рискнет снять блокбастер «Мерс-эль-Кебир». Подберет очаровательнейших французских актрис, пылко влюбленных в юных симпатичных лейтенантов французского флота, и выжмет из зрителей слезы чистейших эмоций, изрядно сдобрив их ретромузыкой начала 40-х годов. Создатели «Перл-Харбора» будут стоять в сторонке и молча кусать локти и ногти от зависти.

»А что такое «Мерс-эль-Кебир»? - спросят 95%, а может, и все 99% читателей этого текста.

Я не настаиваю на этом названии фильма, он может называться и «Операция «Катапульта».

Тоже совершенно ничего не говорят эти слова? (Эрудитов и любителей военной истории попрошу помолчать и не подсказывать).

Сэр Уинстон Черчилль описывал это событие 1940 года так: «Правительство Виши может найти предлог передать державам «оси» весьма значительные неповрежденные военно-морские силы, еще имеющиеся в его распоряжении. Если французский флот присоединится к державам «оси», то контроль над Западной Африкой немедленно перейдет в их руки, а это будет иметь самые прискорбные последствия для наших коммуникаций между северной и южной частями Атлантики, а также отразится на Дакаре и затем, конечно, на Южной Америке».

Обратите внимание на формулировку: не передало, а «может найти предлог передать». «Присоединение французского флота к германскому и итальянскому флотам, учитывая страшнейшую угрозу со стороны Японии, вырисовывавшуюся на горизонте, грозило Англии смертельной опасностью и серьезно затрагивало безопасность Соединенных Штатов».

3 июля 1940 года английский средиземноморский флот осуществил операцию «Катапульта» по «нейтрализации» стоявшей в Мерс-эль-Кебире французской эскадры.

Опять обратите внимание: «нейтрализовать», а не потопить. Вот у кого надо учиться политкорректному новоязу.

Находившиеся в портах Англии французские корабли были внезапно захвачены английскими моряками. В Александрии британским властям удалось без силовых акций и потерь в результате переговоров нейтрализовать французскую эскадру - благодаря личной дружбе между британским адмиралом и его французским коллегой. Столь же мирно обошлось дело в Вест-Индии. Находившиеся в тамошних базах два французских крейсера и авианосец «Беарн» были нейтрализованы благодаря вмешательству президента США Франклина Делано Рузвельта.

В Мерс-эль-Кебире адмиралу Марселю Жансулю английский адмирал Джеймс Соммервилл предъявил ультиматум:

- присоединиться к британскому флоту для продолжения совместных действий против Германии и Италии;

- перейти в британские порты и интернироваться;

- перейти в порты французской Вест-Индии или Соединенных Штатов;

- затопить свои корабли в течение 6 часов.

Заканчивался ультиматум словами: «Я имею приказ правительства его величества использовать все необходимые средства для предотвращения попадания ваших кораблей в руки немцев или итальянцев».

Жансуль уверял, что его корабли никогда не попадут целыми в руки врага, но будут сопротивляться применению силы. Франция вообще тогда не находилась в состоянии войны с Англией. Правда, это не спасло французский флот.

Теснота гавани не позволяла начать движение одновременно и мешала ответной стрельбе, поэтому бой превратился в бойню. В своеобразную «Катынь на воде». Или средиземноморский «Перл-Харбор». Потери французских моряков составили около 1300-1600 человек убитых, несколько сотен раненых.

8 июля отряд английских кораблей (авианосец «Гермес», линкоры «Резолюшн» и «Бархэм», не считая мелочи) атаковал линкор «Ришелье», находившийся в Дакаре, и потопил его. Потери французских вчерашних союзников «коварного Альбиона» превысили 2000. Всего в ходе операции «Катапульта» англичанами было потоплено, повреждено и захвачено 7 линкоров, 4 крейсера,

14 эсминцев, 8 подлодок ВМФ Франции. А эскадра адмирала Соммервилла вернулась на базу, как сказал очевидец, «с болью в сердце».

»В результате принятых нами мер немцы в своих планах уже не могли более рассчитывать на французский флот», - цинично пишет в своих мемуарах Уинстон Черчилль. Такова политическая оценка операции. Но он же делает попытку и этически оправдать вероломство: «Это было ужасное решение, самое противоестественное и мучительное, которое мне когда-либо приходилось принимать».

Существуют разные трактовки военной и стратегической оправданности операции «Катапульта». Ряд военных историков ссылаются на секретный приказ главнокомандующего ВМФ Франции адмирала Жана Дарлана. В нем предусматривалась «скрытная подготовка диверсий, чтобы в случае захвата кораблей противником или иностранным государством они не могли быть ими использованы». В случае чрезвычайных обстоятельств «военные корабли без дополнительных приказов должны перейти в Соединенные Штаты. При невозможности они должны *ыть затоплены. Корабли, которые будут добиваться убежища за границей, следует использовать в военных действиях против Германии и Италии без соответствующего приказа главнокомандующего флотом».

Иными словами, риск перехода французского флота на сторону Германии и Италии существовал, но это не было фатально предопределено, как пытается убедить нас Черчилль.

Последующие события доказали, что инструкции Дарлана не были благими намерениями. Когда германские войска в ноябре 1942 года приступили к оккупации Южной Франции, «Прованс» был затоплен собственным экипажем, как и ускользнувший от англичан в Мерс-эль-Кебире «Страсбург». «Дюнкерк» был взорван в сухом доке... И эти события заставляют иначе, нежели Черчилль, взглянуть на операцию «Катапульта». Не как на жестокое, но единственно вынужденное и верное решение, но как на необязательную перестраховку. Соответственно могут быть иначе расставлены и этические акценты в оценке бессмысленно принесенных в жертву жизней французских моряков.

Я не собираюсь морализировать по поводу потопления французского флота. Скорее, пытаюсь осмыслить тесную зависимость возможных этических оценок от степени вероятности риска той или иной угрозы. Когда политик или военачальник вынужден брать грех на душу и оценивать приемлемость или неприемлемость моральных издержек своих действий и потом подвергаться суду истории и историков. В том числе и суду совести. Своей и чужой совести. Совести современников и потомков.

Отметим избирательность исторической памяти потомков. Обращает на себя внимание и то, что эта, казалось бы, блестящая операция английского военно-морского флота практически неизвестна широкой общественности. По крайней мере ее известность и символическое значение совершенно несравнимы, например, с иным примером вероломства и коварства - Перл-Харбором. И не потому, что это была незначительная военная операция.

В Перл-Харборе японской военно-морской авиацией в результате внезапного коварного нападения были потоплены 4 линкора, 2 эсминца, 1 минный заградитель. Еще 4 линейных корабля, 3 легких крейсера и 1 эсминец получили серьезные повреждения. Потери американской авиации составили 188 самолетов, еще 159 были серьезно повреждены. Американцы потеряли 2403 человека убитыми и 1178 ранеными.

Как видим, масштабы катастроф Перл-Харбора и «Катапульты» вполне соотносимы и сопоставимы.

Остается только задуматься: почему сегодня даже далекие от военной истории обыватели в курсе трагедий Перл-Харбора или Катыни, но мало кто знает о «Катапульте» и Мерс-эль-Кебире? Почему символическое значение, например, Перл-Харбора намного выше?

Несколько лет спустя американский генерал Джордж Паттон вспоминал, что, когда он высадился во французском Марокко, его встретили не как освободителя, а залпами. Впрочем, потеряв более 3000 человек, французы сдались.

С сегодняшней точки зрения история (особенно новейшая история) вообще представляется коллекцией скелетов в шкафу, доставая которые можно эффективно манипулировать массами, подменяя историческую память историческими мифами и массовыми галлюцинациями. Чаще всего высокоморальное «возвращение к исторической правде», осуществляемое с применением современных информационных технологий, оказывается не способом оздоровления нравственно-психологического состояния общества, но заменой «вредных мифов» «полезными мифами».

Покаяние за пакт Молотова-

Риббентропа и раздел Польши

Еще одним «полезным мифом» является морализаторство по поводу предвоенной политики СССР в отношении Польши и Прибалтики.

»Аннексию Советским Союзом прибалтийских государств в 1940 году нельзя считать просто «мерами по укреплению обороны» или «переустройству границ». Это был настоящий акт международного разбоя, в результате которого три суверенных государства потеряли не только независимость, но и четверть населения. Всему этому способствовало заключение нацистско-советского пакта, который дал Сталину и Гитлеру право на бандитизм в собственных «сферах влияния». Это вполне типичная оценка событий современной английской газеты.

Заключение нацистско-»демократического» сговора в Мюнхене не удостаивается такого осуждения. Он расценивается не как ошибка, а как мудрый стратегический маневр. Читая, например, военные мемуары или книги британских авторов по военной истории, часто натыкаешься на подкупающие своей откровенностью и чисто английской бесстрастностью суждения: «Мюнхенский кризис завершился, Англия и Франция выиграли время ценой независимости Чехословакии», - пишет, например, современный английский военный историк Брайан Шофилд.

А вот пакт Молотова-Риббентропа - однозначно преступление перед Польшей, Прибалтикой, Западом, Востоком, Севером, Югом, человечеством и человечностью.

А давайте все-таки применим сослагательное наклонение. Если бы война с Францией пошла, как и планировали союзники, по сценарию Первой мировой войны и Германия завязла в позиционной войне на месяцы, если не годы?

Сталин и советское руководство просчитались, заключая пакт.

Как просчитались, надеясь на линию Мажино, французские и британские политики, принимая решение о начале войны против Германии в сентябре 1939 года в связи с нападением на Польшу. Кто ж тогда знал, что Франция вслед за Польшей будет раздавлена в считанные недели?

А то бы писали сегодня вслед за англичанами российские мемуаристы и историки, оценивая мудрость заключенного пакта Молотова-Риббентропа: «Советская Россия (и антигитлеровская коалиция) выиграли время (и пространство) ценой независимости Польши»...

Если думаете, что я буду осуждать Мюнхен с высоконравственных позиций, то ошибаетесь. Зачем быть большим чехом, нежели сами чехи, включая премьера?

»Россия чувствует угрозу своей вновь обретенной силовой политике и видит возможность через жесткую риторику вызвать замешательство среди союзников, чтобы в конечном итоге ослабить евроатлантический альянс», - заявил премьер-министр Чехии Мирек Тополанек, выступая в американском «Фонде Наследия» в феврале 2008 года. «Подчеркнув, что Чехия готова вести диалог с Россией, чешский премьер отметил, что по такому важному вопросу, как ПРО, Прага будет принимать решение самостоятельно». Чехия стала «по-настоящему независимой 30 июня 1991 года, когда ушел последний советский оккупант». «Для чешской нации исторически важно, чтобы мы никогда больше не были марионеткой в руках иностранных военных интересов».

По Мюнхену Прага также принимала решения самостоятельно.

И отказалась от помощи СССР.

Но мы должны помнить, что пакт Чемберлена-Гитлера-Муссолини-Даладье в Мюнхене предшествовал пакту Молотова-Риббентропа. А это очень важно, если мы всерьез пытаемся оценить этическую составляющую политики. Потому что сознательное принесение в жертву союзника и вынужденный шаг, когда тебя загнали в угол противники и недоброжелатели, далеко не равноценны. Предвоенная Польша ни при каком раскладе не была для СССР и Сталина союзником, но, скорее, одним из самых агрессивных вероятных противников. Это только в фильме «Катынь» да в массовом польском сознании поляки и Польша того времени воспринимаются в качестве невинной жертвы. Ею еще в 20-е годы были захвачены и украинский Львов, и Вильно, и даже (за считанные месяцы до краха) Тешинская о*ласть Чехословакии... Объедки с мюнхенского стола. А в политике воспользоваться конфликтом двух вероятных противников и получить за счет этого новые ресурсы и приобретения - это, скорее, правило, нежели исключение.

Тем, кто внимательно и скрупулезно изучал историю 30-х годов, взаимоотношения СССР, Германии, Англии, Франции, трудно не согласиться с тем, что пакт был подготовлен крахом политики коллективной безопасности. Эту политику персонифицировал с советской стороны и пытался осуществлять наркоминдел Максим Литвинов. Но крах Лиги Наций, попустительство Запада в лице Англии и Франции германскому реваншизму поставили на этой политике крест.

Великие державы все время отказывались учитывать интересы СССР, в разных формах намекая Гитлеру, что СССР в глобальных раскладах уготована роль объекта и жертвы.

Пакт Молотова-Риббентропа, ознаменовавший переход к эгоистическим вариантам внешней политики СССР, был результатом и итогом отказа от политики коллективной безопасности. Понятно, что если не можешь решить проблему безопасности вскладчину по причине ненадежности партнеров, то логично вспомнить, что своя рубашка ближе к телу.

Когда Польша стала рассматриваться как потенциальный союзник, позиция советского руководства резко изменилась: из полонофобов, приветствовавших «крах уродливого детища Версальского договора», как именовалась Польша Вячеславом Молотовым, оно стало ярым полонофилом, отстаивая компенсации Польши за счет Германии.

»Польша, сказал я, - пишет Уинстон Черчилль, - заслуживает компенсации за земли восточнее линии Керзона, которые она отдаст России, но сейчас она требует больше того, что она отдала. Если восточнее линии Керзона насчитывается три или четыре миллиона поляков, то для них нужно найти место на западе. Даже такое массовое переселение потрясет народ Великобритании, но переселение восьми с четвертью миллионов людей я уже не смогу отстаивать. Компенсация должна быть соразмерна потере. Польша не получит никакой выгоды, приобретая так много дополнительной территории. Если немцы бежали оттуда, то им следует разрешить вернуться обратно. Поляки не имеют права ставить под угрозу снабжение немцев продовольствием. Но я возражаю против того, что с Силезией сейчас обращаются так, как будто она уже стала частью Польши».

По логике Германия должна осудить пакт Сталина-Черчилля-Рузвельта и приращение Польши за счет германских земель не менее яростно, чем Польша осуждает пакт Молотова-Риббентропа. А полякам есть в чем «каяться» перед литовцами, чехами, украинцами, немцами - перед всеми, с кем граничит Польша.

Политика Англии и Франции показывала, что их элиты воспринимали свои интересы как вполне сопрягаемые с интересами нацистской Германии, но несовместимые с интересами СССР. Надеяться, что они поставят нормы международного права выше своих интересов, не было никаких оснований. Война в Испании и «политика невмешательства» еще раз показали, что строить в Европе систему коллективной безопасности против стран «оси» - безнадежное занятие из-за саботажа демократических держав.

И еще на тему «иностранной оккупации» и «расчленении независимой страны».

В 1941 году иранский шах попытался отказать Великобритании и СССР в размещении их войск на территории Ирана. Ограниченный контингент английских и советских войск вошел на территорию Ирана, и шах был принужден к отречению. Войска союзников контролировали железные дороги, нефтяные месторождения. Мохаммед Реза Пехлеви (сын шаха) занял трон только с разрешения оккупационных держав. Как оценивать этот исторический факт? Глазами высокоморальных правозащитников и блюстителей норм морали и международного права? Или глазами историков, оценивающих эту оккупацию как военно-политическую необходимость?

Осталось дождаться, когда иранский меджлис предъявит претензии к РФ и Великобритании. И потребует (как коллаборационист Валдас Адамкус - давайте уж называть своими именами тех, кто этого заслуживает) компенсаций за «оккупацию независимого государства». Раздел суверенного Ирана державами антигитлеровской коалиции на зоны влияния неплохо задокументирован. Сталин писал Черчиллю в сентябре 1941 года: «Дело с Ираном действительно вышло неплохо. Совместные действия британских и советских войск предрешили дело. Так будет и впредь, поскольку наши войска будут выступать совместно. Но Иран только эпизод. Судьба войны будет решаться, конечно, не в Иране».

Даже интересно, какую позицию заняли бы в этом случае прибалтийские или польские парламентарии? Вероятно, искренне подержали бы претензии Ирана к РФ. Но столь же искренне возмутились бы необоснованностью претензий Ирана к Великобритании, поскольку оккупация с ее стороны была вызвана военно-политической необходимостью того сурового времени.

Тезис об оккупации

Прибалтики в зеркале политической деонтологии

Россия - это «общество, насквозь пропитанное духом шовинизма и милитаризма». «Выбранная западными политическими кругами стратегия «приручения» России к демократии обусловила ошибки, которые на данный момент являются уже трудноисправимыми. В международном масштабе так и не были подняты два фундаментальных вопроса - осуждения преступлений коммунизма и вины русских. Если попытки поднимать и обсуждать первый из них хотя бы предпринимаются, то о втором никто не смеет даже заикнуться». «Речь идет не о юридической, а о моральной ответственности русского народа за темные страницы своей истории». «Неудавшиеся взращиватели демократии в России слишком долго не хотели видеть, что в хорошо подготовленную почву здесь падают зерна милитаризма и реваншизма».

Эти вполне типичные инвективы в адрес России принадлежат Витаутасу Раджвиласу - философу, политологу, одному из учредителей партии литовских либералов, доктору гуманитарных наук, члену Совета Литвы по высшему образованию, члену Совета Института политики и международных отношений при Виленском университете, президенту Института демократической политики, члену правления Института наблюдения за соблюдением прав человека.

Давайте посмотрим, что конкретно означает «вина русских», «моральная ответственность русского народа за темные страницы своей истории» применительно к Литовскому государству, литовцам, прибалтам в целом. А ведь именно в Прибалтике пакт Молотова-Риббентропа осуждают больше всех и чаще всех.

Чтобы склонить симпатии населения Литвы к СССР и минимизировать противодействие инкорпорации в состав Советского Союза,

10 октября 1939 года Литве был возвращен отобранный у нее ранее Вильнюсский край с исторической столицей Литвы Вильнюсом. Этот регион был захвачен Польшей

в 20-е годы, а 15 марта 1923 года на конференции представителей Англии, Франции, Италии и Японии права Польши на него были «международно признаны». В процессе определения новых границ между республиками СССР 3 августа

1940 года Литве был передан также ряд белорусских земель. Важно отметить, что район Мемеля-Клайпеды с 60-тысячным этническим немецким населением в 1920 году перешел под управление Антанты, а в 1923 году по решению Лиги Наций был передан Литве, но вновь оккупирован Германией в марте 1939 года. В процессе делимитации советско-германской границы за юго-западную часть Литвы (Вилкавишский район) для сохранения целостности Литвы советское правительство в 1941 году заплатило Германии 7,5 миллиона долларов. Клайпеда и Клайпедский край были возвращены в состав Советской Литвы Красной армией в 1945 году.

Публицистика и пресса современной Литвы, как правило, обходят молчанием эти приобретения Литвы, «дарованные» ей в связи с вхождением в СССР и не укладывающиеся в националистическую пропагандистскую схему «советской оккупации».

Советская власть не намерена была оставлять в пограничном районе потенциальную пятую колонну. По данным исследователей, перед войной были арестованы более пяти тысяч и высланы из Литвы более 10 тысяч человек. Арестовывали и виновных, и невиновных: социальное происхождение, послужной список, близость к авторитарному режиму Антанаса Сметоны и т.п. были достаточным основанием для ареста или высылки. И эти репрессии отчасти способствовали широкому коллаборационизму литовцев с Германией.

По свидетельству историков, на 1 марта 1944 года в рядах литовской полиции порядка и полицейских батальонах служили восемь тысяч литовцев. Общая численность военнослужащих этих формирований достигала 13 тысяч. Сопротивление было и пассивным: по данным военного комиссариата Литовской ССР, по состоянию на 1 декабря 1944 года от призыва в Красную армию уклонились 45 648 человек.

Формирования зарекомендовали себя как каратели и в Литве, и в других оккупированных регионах, уничтожили тысячи мирных жителей. Весной 1945 года общая численность антисоветских повстанцев достигла 30 тысяч человек, а в целом в рядах литовских «лесных братьев» насчитывалось 70-80 тысяч человек. Многие из отрядов поддерживались абвером.

Масштабными были и «контрмероприятия», осуществляемые советской властью, репрессии в отношении пособников гитлеровцев и «классово враждебных элементов». Так, к концу 1949 года число «выселенных и спецпереселенцев» составило 148 079 человек. Мероприятия по выселению осуществлялись семь раз (в 1944, 1945, 1946, 1947, 1948 и дважды в 1949 годах). Массовый характер носила и борьба против антисоветского подполья, вооруженных «лесных братьев» со стороны местных просоветски настроенных граждан, организованных в отряды местной самообороны (»истребителей»). В октябре 1945 года по постановлению ЦК КПЛ и Совета министров ЛССР они были переименованы в отряды «народных защитников», которые формировались из числа активистов. Численность «истребителей» составляла 8-10 тысяч человек.

Еще в 1942 году в составе советской армии было сформировано литовское национальное соединение - 16-я Литовская стрелковая дивизия, которая участвовала в боях за освобождение русских, белорусских, литовских земель, пройдя от Орловщины до берегов Балтийского моря. Около 14 тысяч воинов дивизии были награждены боевыми орденами и медалями, 12 из них получили звание Героя Советского Союза. Эти цифры и факты показывают, что линия раскола проходила внутри самого литовского общества, а вооруженное противостояние внутри Литвы оказалось тесно связано с образовавшимися международными геополитическими коалициями, с вооруженной борьбой фашистского и антифашистского блоков государств.

Массовое участие литовцев в сотрудничестве с оккупационными немецкими властями, в том числе и поддержка с оружием в руках в полицейских и иных формированиях, обусловили массовость вооруженного сопротивления на завершающих этапах войны и непосредственно после нее. Учет этого фактора дает дополнительный ключ к пониманию масштабного характера послевоенных репрессий, в частности такой широко применяемой меры, как высылка.

Литовская «национальная идея», как и в других странах Прибалтики, при проверке историей оказывается слишком часто запятнанной коллаборационизмом. Попытки ее безоговорочного возрождения, использования для легитимации новых государственных институтов, идеологии и политики дистанцирования от России нередко ставят лидеров государства в двусмысленное положение. Начиная с апологетики антисоветской и антикоммунистической борьбы они вынужденно соскальзывают на апологетику коллаборационизма и литовских младших партнеров и союзников нацизма.

Все попытки найти «третий путь» между нацизмом и коммунизмом оканчивались, как правило, неудачей в конкретных исторических условиях. Миф о преемственности литовской национальной демократии нуждался и нуждается в подпитке убедительными историческими аргументами. Но в реальных условиях политической поляризации, вооруженного противоборства середины ХХ века история просто не оставила пространства для его существования.

На референдуме 14 июня 1992 года граждане независимой Литвы проголосовали за возмещение ущерба от «советской оккупации», а принятый в 2000 году закон обязал правительство инициировать переговоры с РФ по этому вопросу. Правительственная комиссия подсчитала ущерб в 80 миллиардов литов (1 евро = 3,4528 лита). Такая вот «моральная ответственность», выраженная в круглых цифрах.

Не спешите смеяться. Правительство Виктора Черномырдина в 90-е годы выплатило несколько сотен миллионов у.е. в качестве царских долгов в пользу рантье Франции, например. И оснований требовать выплату «долгов» у французов было на порядок меньше, чем у литовцев.

Впрочем, рядовые литовцы - реалисты. Опросы, проведенные в Литве, показывают, что 83,7% жителей Литвы не верят в то, что Россия будет возмещать так называемый ущерб от так называемой оккупации. Верят 13,4%, а 2,9% не имеют определенного мнения.

Но идея «вины русских» жива в литовском массовом сознании, интенсивно обрабатываемом на протяжении почти двух последних десятилетий. 47% опрошенных считают важнее моральную компенсацию, 46,8% отдают приоритет финансовой компенсации. 49,4% респондентов уверены, что диалог с Россией следует начинать с моральной компенсации «ущерба от оккупации СССР», а 69,9% полагают, что РФ несет ответственность за преступления, совершенные СССР. Противоположного мнения придерживаются 25,6% опрошенных.

Поясню, что для меня лично этически означает позиция господина Раджвиласа и литовских парламентариев о «вине русских». Я, русский, должен извиняться перед литовцем Витаутасом Раджвиласом за то, что в 1943 году, в том числе и литовские полицаи-каратели, расстреляли моих деда с бабкой - мирных крестьян Себежского района Псковской области во время операции «Зимнее волшебство», и выплачивать их потомкам репарации за эти убийства. Уж не знаю, принимал ли кто-нибудь из предков литовского либерала и «защитника прав человека» личное участие в этой «правозащитной операции», осуществляемой под эгидой вермахта...

»Литва будет настаивать на признании Россией факта советской оккупации и на возмещении нанесенного этой оккупацией ущерба», - заявил президент страны Валдас Адамкус, выступая на заседании коллегии МИД Литвы.

О да, господину Адамкусу «оккупация», вероятно, нанесла еще и моральный ущерб, когда он с оружием в руках воевал на стороне гитлеровской Германии и даже участвовал в боях с Красной армией. Больше таким послужным списком не может похвастать ни один из действующих президентов европейских стран. Да и мира, наверное. Только хорошая физическая подготовка и навыки стайера сохранили драгоценную жизнь нынешнего президента независимой Литве, о чем он сам написал в мемуарах, впрочем, предпочитая особо не распространяться на данную тему.

Может, ущерб - это возвращение Литве оккупированного Польшей Вильнюса, захваченного Мемеля-Клайпеды, которые добрососедская Польша и не менее добрая Германия отобрали у независимой Литвы? Да, за такие преступления нужно строго взыскать с России - правопреемницы СССР.

»Кстати, о Вильно. На каком основании Сталин эту белорусскую столицу, население которой на 80% состояло из белорусов, отдал Литве?» - пишет некий «национально ориентированный» белорусский историк.

Не будем влезать в семейные споры независимых национальных демократов-европейцев о том, кто именно является законным наследником Великого княжества Литовского. Или основным претендентом на подаренный Литве политикой Сталина-Молотова-Риббентропа Вильнюс - современные белорусы или жемайты с аукштайтами, «незаконно присвоившими и историю, и бренд».

Ибо история часто доказывала, что когда незалежные и самостийные европейцы дерутся - у русских чубы трещат! Пора сделать выводы.

С монотонной частотой приходится натыкаться в западных СМИ на такие трактовки истории взаимоотношений прибалтийских государств и СССР: «Полувековая советская оккупация, во время которой Кремль расстрелял тысячи прибалтов, сотни тысяч сослал в сибирские лагеря».

Журналисту, автору этой цитаты, если он честный человек, я бы посоветовал просто поинтересоваться количеством прибалтов, участвовавших в вооруженной борьбе с войсками антигитлеровской коалиции на стороне стран «оси».

Газета Latvijas avize недавно опубликовала рассказ одного из латышских легионеров Леопольда Рубиса, отправленного в Германию обучаться обращению с пушками и зенитными установками. Леопольд попал в легион, в первой же битве был ранен, однако воевать продолжил - в тот день легионеры подбили пять русских танков. «Если бы мы тогда не воевали у латвийской границы, то те 200 000 латышей, которые успели спастись в Швеции, Германии, Америке, были бы схвачены в Курземе и отправлены в Сибирь», - считает бывший легионер. Во времена советской власти Леопольд Рубис был сослан в Комсомольск-на-Амуре - строить железную дорогу.

Когда я изучаю подобную статистику и читаю аналогичные убийственные самопризнания, мне иногда кажется, что в СССР даже во времена Сталина чрезмерно миндальничали с коллаборационистами, фашистами и прочими, с оружием в руках совершавшими преступления против прав человека и человечности. И тем более я бы не рискнул изображать всех репрессированных невинными мирными жертвами сталинского произвола, как это весьма часто делается в прибалтийской и западной печати и публицистике.

На 1 октября 1942 года только полицейские силы Эстонии составляли 10,4 тысячи человек, к которым был прикомандирован 591 немец. В различных формированиях на стороне Германии во Второй мировой войне сражались около 90 тысяч эстонцев (около 30 тысяч в подразделениях SS). В частях немецкой армии и других подразделениях служили около 50 тысяч литовцев и 150 тысяч латышей. Только на территории Эстонии имелось около 140 концлагерей. В Тартуском лагере уничтожены 12 тысяч человек.

В концлагере в Клоога убиты около 8 тысяч. С 1941 по 1944 год во всех этих лагерях уничтожены от 120 до 140 тысяч евреев, русских, украинцев, белорусов и людей других национальностей. Уже в феврале

1942 года Эстония была объявлена свободной от евреев. По разным оценкам, из пятитысячной еврейской общины Эстонии в живых остались не более 500 человек. Эстонские отряды «Омакайтсе» и «полицаи» славились своей жестокостью. На территории Эстонии погибли от 60 до 70 тысяч советских солдат в боях за освобождение этой земли от нацистской Германии. Какой процент потерь приходится на долю эстонских коллаборационистов из различных военных и полувоенных формирований?

Количественно участие представителей Прибалтики вполне соотносимо с «вкладом» в войну на стороне стран «оси», например Финляндии. А ведь Финляндия была принуждена к выплате репараций в пользу СССР. Мне кажется, что вопрос о том, кто и кому обязан выплачивать репарации, является не столь однозначным, как представляется некоторым прибалтийским парламентариям и президентам.

И ссылки на отсутствие независимости в то время не являются универсальной индульгенцией на все преступления, совершенные коллаборационистами.

Пока что мои призывы и записки российским политикам о необходимости создать комиссию при Федеральном Собрании по подсчету ущерба, понесенного Советским Союзом от военной, карательной, охранной, мародерской и иной деятельности коллаборационистов Прибалтики во время войны и после войны, не осознаются как серьезная политическая и экономическая проблема.

Пока.

Но она может внезапно встать перед российскими парламентариями. И нужно быть готовыми к тому, что вопрос о том, кто и кому нанес больший ущерб, вдруг окажется на повестке дня каких-нибудь переговоров.

Недавно в Европейский суд по правам человека направлен иск против Хорватии от граждан Боснии и Герцеговины. Они требуют выплатить им компенсацию за содержание в концлагерях на территории Хорватии в годы Второй мировой войны. По словам главы ассоциации узников войны Гойко Кнезевича, иск подан от имени около 7300 этнических сербов, а также мусульман, евреев и хорватов. Кнезевич отметил, что около 90 процентов истцов составляют бывшие узники концлагерей, а остальные являются их близкими родственниками. Кнезевич заявил, что истцы требуют выплатить им от 10 до 15 тысяч евро на каждого за «геноцид и военные преступления, совершенные «Независимым Государством Хорватия». В Загребе утверждают, что нынешняя Хорватия является правопреемницей республики, существовавшей в составе социалистической федеративной Югославии, а не государства, созданного нацистами после немецкой оккупации Югославии. Так что литовцы могут очень серьезно просчитаться со своими исками.

По оценкам историков, в концлагерях на территории «Независимого Государства Хорватия» в годы войны были уничтожены сотни тысяч сербов, евреев, цыган и антифашистски настроенных хорватов.

Думаю, понятно, что в рамках единой Югославии подобная проблема просто не могла возникнуть.

Ну и еще детали, чтобы поставить точки над »i» в вопросе об «оккупации» Прибалтики, из секретного меморандума министра иностранных дел Великобритании Антони Идена от 28 января 1942 года, разосланного для ознакомления членам английского правительства: «С чисто стратегической точки зрения как раз в наших интересах, чтобы Россия снова обосновалась в Прибалтике с тем, чтобы иметь возможность лучше оспаривать у Германии господство в Балтийском море, чем она могла это делать с 1918 года, когда для доступа к Балтийскому морю имелся только Кронштадт».

То, что казалось очевидным политикам военных лет, подвергается сегодня ревизии с применением этической аргументации.

Разрушенная Варшава

и освобожденный Париж

Рассмотрим еще одно часто встречающееся обвинение в адрес советской армии о том, что она не пришла на помощь восставшей 1 августа 1944 года Варшаве во главе с генералом Тадеушем Бур-Комаровским. Восстание было потоплено в крови, город уничтожен, 2 октября восставшие капитулировали. Нередко для усиления контраста используется пример «освобождения восставшего Парижа дивизией генерала Филиппа Леклерка». Вновь сделаю оговорку: я не отнимаю хлеб у военных историков и профессионалов, чья задача взвешивать все плюсы и минусы, реальные и мнимые возможности освобождения Варшавы в 1944 году. Оценивать потенциальную цену такой операции в десятках, а может, сотнях тысяч солдатских жизней наших отцов и дедов.

Я коснусь лишь этических вопросов пропагандистских интерпретаций, связанных с уничтожением Варшавы и освобождением Парижа.

»А войска Красной армии спокойно ждали в варшавском предместье Праге», - пишет в своих мемуарах американский генерал Омар Брэдли. Но даже в мемуарах самого Брэдли просачивается правда, показывающая, что нередко война на западе вообще не была похожа на войну на востоке. Вот, например, пассажи о причинах остановок в наступлении американских и английских войск: «Нехватка в живой силе вынудила нас замедлить темп продвижения, и наши войска завязли в грязи». «Прошла неделя, но уровень воды в Руре не понижался, и мы решили подождать еще неделю». «Монтгомери настаивал на том, чтобы его обеспечили солидными запасами, перед тем как начать преодоление этой водной преграды». И вообще приказы «удерживать занятые позиции, пока не будут созданы запасы, позволяющие возобновить наступление», - это, судя по мемуарам, было нормой в армии союзников.

Войскам Белорусского фронта, измотанным непрерывным

40-дневным наступлением, понесшим тяжелые потери, оторвавшимся от баз, не имевшим адекватной авиаподдержки, союзные генералы почему-то отказывают в наличии веских причин для невозможности взятия Варшавы «с ходу». Хотя тут же пишут, что любая задержка наступления на западе приводила к тому, что «немцы получили бы возможность нанести удар Красной армии, сосредоточивавшей свои войска на Висле». Впрочем, даже после «успешного контрудара» в Арденнах немцы отошли на линию Зигфрида. И «еще девять немецких дивизий были переброшены на русский фронт».

А что произошло в Париже?

Еще недавно в советской официальной истории освобождение Парижа трактовалось так: «Дуайт Эйзенхауэр приказал 2-й французской танковой дивизии генерала Филиппа Леклерка двинуться на Париж. Передовые части этого соединения вступили в столицу лишь 24 августа вечером, когда победа восставших уже стала очевидной». Понятно, что роль «восставшего народа» для идеологизированной истории не грех было и преувеличить. «Правильно восставшего народа». В Варшаве восстал «неправильный народ» под командованием «неправильных генералов», ориентированных на «неправильное правительство». Поэтому данное восстание с легкой руки Иосифа Сталина было охарактеризовано как «варшавская авантюра», затеянная «группой преступников» «ради захвата власти».

Но вот генеральный консул Швеции и генерал Омар Брэдли уверяют, что комендант Парижа Дитрих фон Хольтиц и руководители Сопротивления просто заключили взаимовыгодную сделку, устраивавшую обе стороны. «Немецкий комендант Парижа признавал правительство, выдвинутое восставшими, а французы брали на себя только одно обязательство - прекратить стрельбу по немецким войскам», впрочем, и та и другая стороны не были в состоянии сдержать многочисленные стычки. Разозленный генерал заявил: «Я никогда не сдамся нерегулярной армии». Шведский консул решил, что «если немецкий комендант не хочет иметь дела с нерегулярной армией, то, может быть, он войдет в переговоры с армией союзников что дало бы фон Хольтицу возможность с честью сдать столицу Франции. Фон Хольтиц принял предложение шведа, он даже выразил готовность в целях безопасности послать офицера, который провел бы делегатов через немецкие линии».

Омар Брэдли не без иронии пишет: «Мне гораздо легче было послать на Париж любое количество американских дивизий, но я намеренно избрал французские части», впрочем, бронетанковая дивизия Леклерка «медленно пробиралась сквозь толпы французов, на всем пути население встречало ее вином и бурными приветствиями. Я не мог осудить французских солдат за то, что они отвечали на приветствия своих соотечественников, но я также не мог ждать, пока они продефилируют до Парижа. Мы должны были выполнить условия соглашения с Хольтицем». «К черту престиж, сказал я наконец отдайте приказ Четвертой (американской. - А.Ю.) дивизии выступить и освободить город. Узнав об этом приказе и испугавшись за честь Франции, танкисты Леклерка сели в свои машины и быстро двинулись вперед».

Собственно, поэтому освободителем Парижа и считается французский генерал Филипп Леклерк, пришедший на помощь восставшим парижанам...

Может, кто-то усмотрит в такой интерпретации, отличной от советских трактовок, попытку принизить подвиг и героизм французского Сопротивления? Но подвиг несводим к чиновничье-крючкотворному вопросу: кому персонально сдался комендант Парижа, столь щепетильный в вопросах офицерской чести, как он ее понимал.

В конце концов если цена сохранения Парижа и нескольких тысяч жизней его граждан была таковой, то я ловлю себя на мысли, что поступил бы так же, как генералы Омар Брэдли, Джордж Паттон, Филипп Леклерк, пойдя на символические уступки столь щепетильному в вопросах воинской чести немецкому генералу.

Окончание в следующем номере

 

(Автор: Александр Юсуповский)

 

 

От катехона к Вавилону
Апокалиптика против политических проектов

width="100%" cellpadding="0" cellspacing="0" border="0">
26.05.2008
Построим над миром стропила

Обращение к идее катехона в российской политической мысли становится все более популярным. Катехон (буквально - «удерживающий») - это важный компонент политической доктрины христианства (если только у него есть единая политическая доктрина), и православия в частности. Эта концепция основывается на словах апостола Павла: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не свершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. - И тогда откроется *еззаконник » (2 Фес. 2: 7-8). Но, строго говоря, у Павла речь не идет о каком-то государстве, скорее - о некоем духовном начале, которое можно осмысливать как миссию удерживания. А эта миссия может переходить от одного государства к другому. Сегодня же смысл катехона заключается примерно в следующем: необходимо присутствие мощной силы, желательно в виде имперского государства, которая препятствовала бы возникновению хаоса в мире и пришествию антихриста, как предсказанному результату этого хаоса.

Первым катехоном был императорский Рим, и поэтому христиане молились за него даже в эпохи гонений. Вторым была Византия. Третьим, после крушения последней, как известно, стала Москва. Были и в католической Европе претенденты на звание катехона (например, Священная Римская империя), но они нашей православной мыслью в расчет не принимаются. Строго говоря, главное значение Третьего Рима и заключается именно в его удерживающей миссии, а не в том, что он единственное православное царство. Первая функция катехона - это защита цивилизации от варварства. И только вторая - быть царством истинных христиан1. И действительно: первый катехон, Рим, не был не то что православным, а даже просто христианским. В конце концов и атеистический СССР справлялся с миссией катехона. Теперь, когда в силу известных причин Россия ослабела, хаос вновь начал нарастать, будущего антихриста некому остановить. США, которые точно так же, как и Западная Римская империя, считают себя наследником имперской миссии Рима, то есть тоже провозглашают себя катехоном и Третьим Римом, не в счет. Они сами несут в себе главную «тайну беззакония». Поэтому надо возвратить России роль катехона.

Появившиеся в последние несколько лет проекты вроде «Проекта Россия», «Русской доктрины», «Третьей империи» (Михаила Юрьева) и др. все сходятся в одном: Россия должна вновь осознать себя катехоном. При этом слово «катехон» не всегда произносится в открытую, что сути не меняет. Так, в «Проекте Россия» наша страна мыслится в будущем как православное Пятое царство, которое «наполнит всю землю, сокрушит царства, где нашел себе новый приют нечистый дух, «а само будет стоять вечно»2. «Пятая империя» Александра Проханова и Сергея Кугушева - легитимный наследник Третьего Рима, «стражник у врат ада», «удерживающий фактор». «Пока русские будут нести свой имперский крест, зло, хаос и разрушение не воцарятся в этом мире»3. У Михаила Юрьева его «Третья империя» - прежде всего «Царство правды», чья миссия заключается в том, «чтобы свидетельствовать перед Богом и остальными народами о возможности построения на Земле правильной жизни». Это «Царство правды» «может существовать лишь в ситуации оппозиции по отношению к своей противоположности, следовательно, должно быть и царство неправды, натиск которого сдерживает Империя»4.

Благоприятствует популярности идеи катехона то, что в течение более чем 17 лет российский политический режим так и не смог легитимизировать себя в идейном отношении. Не получилось создать «национальную идеологию» - ни либеральную, ни патриотическую, ни вообще какую-нибудь. Не испытывает большого энтузиазма российский обыватель и от современной половинчатой патриотическо-либерально-советской риторики и символики. Уже давно стало понятно, что на сугубо национально-культурной основе никакой вдохновляющей идеи не создать. Потому что все так называемые национальные идеи всегда были на деле вненациональны - хоть французская, хоть американская, хоть британская. Словом, мечта о возвращении России миссии катехона во многих отношениях является мечтой о достижении высшей степени легитимности в глазах как народа, так и мира: «Россия - это система стропил, поддерживающих свод над всеми народами мира, дающая мировому целому равновесие и стабильность. Когда в голосе нашего государства послышатся узнаваемые ноты тысячелетней России - Запад и Восток не удивятся, более того, они вздохнут с облегчением»5.

Катехон «только для себя»?

Проблема в том, что на самом деле миссия катехона плохо подходит для легитимации какого-либо государства, какой-либо правящей элиты в силу того, что она чрезвычайно требовательна к государству и элитам, эту миссию осуществляющим.

Как справедливо пишут авторы проекта «Новейшее Средневековье. Религиозная политика России в контексте глобальной трансформации», «главным условием «исправности» катехона является сохранение политического порядка, основанного на справедливости, четком этическом различении добра и зла и готовности воздавать кару за зло и награду за добро. Этот порядок предполагает защиту людей от вовлечения в наиболее дикие социальные формы зла - насилие, варварство, «войну всех против всех»6. Христианская апокалиптика предполагает, что процессы, которые приведут к концу света, будут политическими процессами - с войнами, противостоянием государств, политическими репрессиями, битвами и т.п., а установленный антихристом «новый порядок» окажется конкретным политическим порядком, а стало быть, и противостояние ему примет форму политического противостояния. Если в общем смысл миссии катехона для всех времен неизменен, то в разные времена от катехона требуются разные виды силы, разные виды социального и политического устройства и т.д., благодаря которым он может эту миссию выполнить. Уже для Рима оказалось недостаточно военной силы. Христианские авторы вслед за апостолом Павлом писали о том, что империя является и гарантом справедливости. Для Византии и прочих претендовавших на место второго катехона требовался религиозный авторитет. Для Советской России - сила идеологическая, проект справедливого социального устройства и мироустройства. И в современном мире никакая сила не сдержит прихода антихриста, если у нее не будет именно проекта справедливого мироустройства.

Иначе говоря, любой проект катехона нужно проверять на оселке критерия справедливости для всех. Смысл катехона - быть гарантом справедливости, а не только силы, презирающей «варваров» и желающей, чтобы они просто сидели тихо. В связи с этим еще один сторонник идеи катехона - Аркадий Малер - отмечает, что, например, «Византия понимала миссию катехона как чисто охранительную, и от этого пошло ложное мнение о том, что миссия «удерживающего» сводится только к тому, чтобы сохранить оставшуюся зону православия, а не расширять ее во всех направлениях. Эта порочная логика привела Византию к постоянному сокращению»7.

Таким образом, идея катехона обретает смысл для всех прочих народов только тогда, когда подразумевается, что Россия должна дать всему миру пример в решении социальных, мировоззренческих и прочих вопросов. Но дать такой пример, в результате которого страну признают катехоном, можно, только предложив миру более справедливое устройство, нежели то, которое было до сих пор. Антихрист придет не оттого, что катехон ослабнет (Бог не в силе!), а оттого, что правды в мире не станет, - и тогда народы обратятся к антихристу в поисках правды и справедливости.

Поэтому возникает резонный вопрос: собственно, почему все народы должны «вздохнуть с облегчением» узнав, что Россия вновь взвалила на себя миссию катехона? Когда это они вздыхали с облегчением и давно ли такое было в последний раз? Облегченно вздыхала Европа, когда мы воевали с турками и прочими восточными народами? Или китайцы облегченно вздыхали, когда русские делили Китай с европейцами на зоны влияния? Или когда Польшу делили? У Швеции Финляндию с прочей Прибалтикой отбирали? «Две «молодые» мир-системы - западная мир-экономика и русская мир-империя - успешно взаимодействовали на протяжении XVI-

XVIII веков, сталкиваясь интересами довольно редко. Это был тандем «клеща», ослабляющего организм жертвы и питающегося ее кровью, и тигра, выступающего в качестве крупного охотника за всевозможной дичью»8. Так оценивает стратегию России на протяжении столетий Егор Холмогоров, который является одним из консультантов «Русской доктрины». Вначале западная мир-экономика «разжижала» силу государств-лимитрофов, ослабляла их, а затем Россия присоединяла их к себе - и эта идиллия нарушилась только тогда, когда возникла опасность поглощения Россией Турции.

Так чем Россия лучше остальных, что ей может дать моральное право быть катехоном не в своих собственных глазах, а в глазах остальных народов? Какую справедливость она может сегодня принести миру?

Наш буржуазный удерживающий

Вот с этим как раз и возникают проблемы у всех имеющихся на сегодня проектов возвращения России роли катехона.

К примеру, проект катехона из «Русской доктрины» в данном отношении весьма сомнителен. «Русская доктрина» - это, по существу, либерально-капиталистическая доктрина, и при всех реверансах в сторону традиционных ценностей, при всей риторике справедливости она пронизана логикой конкуренции и реванша. Приверженность классическому либерализму проявляется в базовой установке на то, чтобы, как выражался Фуко, «выкроить в обществе пространство для рынка». Авторы экономического раздела доктрины чрезвычайно обеспокоены тем, что в нынешней России частная собственность так и не стала легитимной для большинства населения, поскольку все построенное обществом в советский период было нечестно присвоено кучкой собственников. Поэтому в терминологии авторов богатые воспринимаются как «чужие», а надо, чтобы хоть часть их стала «своими».

И тогда свои бедные их не тронут, а даже будут любить.

В общем, все это разговоры в пользу «национально ориентированной» буржуазии, которая будет формироваться из «сверхновых русских» эпохи Нейромира, и т.д. Эта новая элита получит шанс сделать Россию лидером Нового мира, который уже сам продиктует человечеству стандарты новой, когнитивной, постиндустриальной эпохи, подобно тому как Англия и США продиктовали условия игры эпохи индустриальной. Из-за того, что Россия играла в уходящую эпоху по чужим правилам, ей было так неудобно, что это закончилось 1917 и 1991 годами. Теперь, когда мир пройдет через неизбежную катастрофу неолиберального глобализма, другие будут играть по русским правилам - какими «неудобствами» это закончится для них? На этом фоне идея катехона приобретает уже зловещий смысл: взявшая реванш Россия не допустит никакого «беспорядка». А справедливость, православные ценности, милосердие и все хорошее останутся только для себя.

Николай Сомин резонно замечает по этому поводу: «Капиталистический строй в принципе несправедлив, и в конце концов не важно, кто исполнитель - наши бизнесмены или иностранные. Это означает, что, избавившись от иностранного засилья, наши местные бизнесмены займут освободившееся место, заделавшись настоящими капиталистическими акулами. Все возвратится на круги своя. Сказано Господом: «не можете служить Богу и мамоне».

В применении к сегодняшним реалиям это означает, что капитализм и христианство несовместимы. Авторы этого совершенно не понимают. Либо христианство без капитализма, либо капитализм без христианства. Второй вариант и осуществляется сейчас во всем мире. И думать, что Россия станет исключением, - большая наивность»9. Ироничный Сомин поэтому называет «Русскую доктрину» «бизнес-проектом».

То есть если последовательно придерживаться исполнения миссии катехона, то выгоды России в экономическом, политическом и прочих отношениях вообще отступают на второе место. Либо христианство, либо капитализм. В предельной формулировке: либо катехон прежде всего, либо интересы российских бизнесменов. «Проект катехон» не может называться «Проектом Россия», «Доктрина «Катехон» - «Русской доктриной».

Вообще следует подчеркнуть, что возложение на Россию миссии катехона объективно накладывает на любой проект такого рода серьезные ограничения. И прежде всего катехон не может быть капиталистическим, иначе теряется его христианская смысловая насыщенность. Нельзя быть одновременно Царством правды, Православным царством, Империей света и т.п. и строить свою внутреннюю жизнь и отношения с прочим миром на капиталистической основе.

И поэтому практически во всех проектах катехона в той или иной степени обнаруживается антикапиталистическая риторика, присутствуют попытки преодолеть противоречие между капитализмом и христианством.

Так, у Михаила Юрьева Россия будущего - автаркичная империя, которая, таким образом, прочий мир не эксплуатирует. Да и вообще основателю империи Гавриилу Великому было все равно - живут люди бедно или богато. Главное - спасение души. Кроме того, ограничению капитализма в этой империи способствуют невыносимые условия для ростовщичества, наличие большого госсектора в экономике, практическое отсутствие частной собственности на землю, налоговая система, исключающая появление рантье, и т.д. И вообще русским органически противен торгашеский дух, а потому источником обогащения в Третьей империи являются в большей степени труд и талант, нежели капитал10.

Александр Проханов и Сергей Кугушев одну из важнейших задач русских видят в том, чтобы «предложить миру асимметричную историю, «иное развитие», «инобытие», не связанное с жестоким стяжательством, с иерархией сильных и слабых, «благородных» и «подлых», богатых и бедных»11.

В «Проекте Россия» мы встречаем постоянные филиппики против общества потребления, против духа наживы.

Однако в целом катехон в «Проекте Россия», «Русской доктрине», «Пятой империи», «Третьей империи», скорее, проект исключительно национально-государственного возрождения, реванша. Идея катехона, какой бы привлекательной она ни выглядела, в этих текстах ориентирована в большей степени на вполне буржуазное процветание России, чем на благо всего мира.

Стать катехоном и умереть

Сама по себе идея процветания и возрождения могущества России, разумеется, не может вызывать неприятия сколь-нибудь значительного числа наших соотечественников. Но когда ее настойчиво пытаются скрестить с идеей принятия на себя Россией миссии катехона, появляются нехорошие предчувствия. И дело тут вовсе не в неприятии всякой мессианской идеи. Дело в другом.

Некоторые православные (и не только) святые и пророки предсказывали будущее могущество России и даже нечто вроде золотого века под ее руководством. Любопытно, что они, как правило, сходились и на том, что этот золотой век будет не слишком долгим, а за ним все-таки наступит Апокалипсис и придет антихрист.

Преподобный Серафим Саровский

»Перед концом времен Россия сольется в одно великое море с прочими землями и племенами славянскими, она составит одно море или тот громадный вселенский океан народный, о коем Господь Бог издревле изрек устами всех святых: «Грозное и непобедимое Царство Всероссийское, всеславянское - Гога и Магога, пред которым в трепете все народы будут». И все это - все равно как дважды два четыре, и непременно, как Бог свят, издревле предрекший о нем и его грозном владычестве над землею. Соединенными силами России и других народов Константинополь и Иерусалим будут полонены. При разделе Турции она почти вся останется за Россией».

Святой праведный

Иоанн Кронштадтский

»Я предвижу восстановление мощной России, еще более сильной и могучей. На костях мучеников, как на крепком фундаменте, будет воздвигнута Русь новая - по старому образцу; крепкая своей верою во Христа Бога и во Святую Троицу! И будет по завету святого князя Владимира - как единая Церковь! Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие Престола Господня! Русский человек должен понять это и благодарить Бога за то, что он русский».

Схииеромонах

Аристоклий Афонский

»Сейчас мы переживаем предантихристово время. Начался суд Божий над живыми, и не останется ни одной страны на земле, ни одного человека, которого это не коснется. Началось с России, а потом дальше... А Россия будет спасена. Много страдания, много мучения. Надо много и много перестрадать и глубоко каяться всем. Только покаяние через страдание спасет Россию. Вся Россия сделается тюрьмой, и надо много умолять Господа о прощении. Каяться в грехах и бояться творить и малейшие грехи, а стараться творить добро, хотя бы самое малое. Ведь и крыло мухи имеет вес, а у Бога весы точные. И когда малейшее на чаше добра перевесит, тогда явит Бог милость Свою над Россией... Но сперва Бог отнимет всех вождей, чтобы только на Него взирали русские люди. Все бросят Россию, откажутся от нее другие державы, предоставив ее себе самой. Это чтобы на помощь Господню уповали русские люди. Услышите, что в других странах начнутся беспорядки и подобное тому, что и в России (имеется в виду во время революции. - Л.Ф.), и о войнах услышите и будут войны - вот, уже время близко. Но не бойтесь ничего. Господь будет являть Свою чудесную милость. Конец будет через Китай. Какой-то необычный взрыв будет, и явится чудо Божие. И будет жизнь совсем другая на земле, но не на очень долго. Крест Христов засияет над всем миром, потому что возвеличится наша Родина и будет, как маяк во тьме для всех».

Преподобный Лаврентий

Черниговский

»В России будет процветание веры и прежнее ликование (только на малое время, ибо придет Страшный Судия судить живых и мертвых). Русского православного царя будет бояться даже сам антихрист. При антихристе будет Россия самое мощное царство в мире. А другие все страны, кроме России и славянских земель, будут под властью антихриста и испытают все ужасы и муки, написанные в Священном Писании. Война третья Всемирная будет уже не для покаяния, а для истребления. Где она пройдет, там людей не будет. Будут такие сильные бомбы, что железо будет гореть, камни плавиться. Огонь и дым с пылью будет до неба. И земля сгорит. Будут драться и останется два или три государства. Людей останется очень мало, и тогда начнут кричать: долой войну! Давай изберем одного! Поставить одного царя! Выберут царя, который будет рожден от блудной девы двенадцатого колена. И антихрист сядет на престол в Иерусалиме».

Архиепископ Чикагский

и Детройтский Серафим

»Сей дивный свет Христов озарит оттуда и просветит все народы мира, чему поможет промыслительно посланная заранее в рассеяние часть этого народа, которая созиждет очаги православия - храмы Божии - по всему миру. Христианство тогда явит себя во всей своей небесной красоте и полноте. Большинство народов мира станет христианами. На некоторое время во всей подлунной воцарится благоденственное и мирное христианское житие... А потом? Потом, когда наступит исполнение времен, начнется уже во всем мире полный упадок веры и прочее предсказанное в Св. Писании, появится антихрист и наступит наконец кончина мира».

Старец монах Иосиф

(Иосиф-младший),

ученик Иосифа Исихаста

»События будут развиваться так: когда Россия пойдет на помощь Греции, американцы и НАТО постараются воспрепятствовать этому, чтобы не было воссоединения, слияния двух православных народов. Поднимут и еще силы - японцев и другие народы. На территории бывшей Византийской империи будет большое побоище. Только погибших будет около 600 миллионов человек. Во всем этом будет активно участвовать и Ватикан, чтобы воспрепятствовать воссоединению и возрастанию роли православия.

Но это обернется полным уничтожением ватиканского влияния, до самого основания. Так повернется Промысел Божий... Будет попущение Божие, чтобы были уничтожены те, кто сеет соблазны: порнографию, наркоманию и т.п. И Господь так ослепит их умы, что они будут уничтожать друг друга с ненасытностью. Господь попустит это специально, чтобы провести большую чистку. Что касается того, кто управляет страной, он недолго будет, и то, что теперь творится, будет недолго, а потом сразу война. Но после этой большой чистки будет возрождение православия не только в России, но и по всему миру, большой всплеск православия. Господь даст Свое благоволение, благодать так, как это было вначале, в первые века, когда люди с открытым сердцем шли к Господу. Это продлится три-четыре десятилетия, и потом быстро наступит диктатура антихриста. Вот такие ужасные события мы должны пережить, но пусть они нас не ужасают, потому что Господь Своих покроет. Да, действительно, мы переживаем трудности, голод и даже гонение и многое такое, но Господь Своих не оставит. И те, кто поставлен у власти, должны понуждать своих подданных больше быть с Господом, больше в молитве пребывать, и Господь Своих покроет. Но после большой чистки будет и большое возрождение»12.

В связи со всеми этими предсказаниями возникает главный вопрос: откуда возьмется тот самый Вавилон, который будет, судя по «Откровению Иоанна Богослова», править миром в канун прихода антихриста? Предсказатели рисуют впечатляющие картины величия России: она и самое сильное государство, и мир делит по своему усмотрению, она даже и антихриста не боится. Более того, именно под ее влиянием большинство людей в мире станут христианами! Но вся эта благодать продолжается почему-то недолго, а потом то же самое большинство, которое еще недавно было сплошь христианским и православным, стремительно охладевает в вере, разочаровывается в России и наступает время антихриста...

Все дороги ведут в Вавилон?

Так не бывает, что-то тут пропущено. Пропущен тот самый Вавилон из «Откровения». Тут вспоминается фраза из замечательного эссе Вадима Цымбурского об Апокалипсисе: «Из-под нападок на проявления «эсхатологичности» в сфеpax мысли и политики то и дело высовывается хилиазм с его надеждою на такой Вавилон, чтобы никакие «десять рогов» не забодали, на такое «тысячелетнее царство», чтобы Гога с Магогом против него не нашлось»13. Уж не будет ли такой надеющийся на бессмертие Вавилон называть себя катехоном?

Действительно, откуда может взяться Вавилон, «сидящий на многих водах» (под водами понимаются народы), чьи купцы торгуют по всему миру и который властвует над многими царями? Откуда в упорядоченном под властью катехона мире взяться вавилонской блуднице, которая «напоила все народы вином блудодейства своего»?

Представьте себе картину: вот он, золотой век России, православия, мировой победы христианства и цивилизации над «варварством». Никого нет сильнее России - это однозначно сказано во многих пророчествах. И вдруг откуда ни возьмись появляется этот могучий Вавилон. Причем по контексту Апокалипсиса совершенно очевидно, что такой Вавилон на самом деле не мог появиться внезапно и ниоткуда, да еще и, судя по всему, столь быстро сосредоточить на себе чуть ли не все экономические потоки, гигантскую военную и политическую мощь, международное влияние, идеологическое и культурное доминирование: «И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее. И услышал я иной голос с неба, говорящий: выйди от нее, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее; ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее. Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам ее; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое. Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей. Ибо она говорит в сердце своем: сижу царицею, я не вдова и не увижу горести! За то в один день придут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее. И восплачут и возрыдают о ней цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее, стоя издали от страха мучений ее

и говоря: горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! ибо в один час пришел суд твой. И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает. Торговавшие всем сим, обогатившиеся от нее, станут вдали, от страха мучений ее, плача и рыдая и говоря: горе, горе тебе, великий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный золотом и камнями драгоценными и жемчугом! Ибо в один час погибло такое богатство. И все кормчие и все плывущие на кораблях, и все корабельщики и все торгующие на море стали вдали и, видя дым от пожара ее, возопили, говоря: какой город подобен городу великому!» (Откр. 18:2-18).

Итак, пока Вавилон еще не сокрушен, он сидит на всех водах, правит всеми народами, принимает уверения в лояльности от «царей». Что в этом фрагменте обращает на себя особое внимание?

Во-первых, можно заключить, что Вавилон этот изначально не был падшим, но к моменту совершения суда над ним пал. То есть пал, как некогда пал в моральном плане Иерусалим: «Как сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь - у*ийцы. Князья твои законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки, и гоняются за мздою » (Ис. 1: 21-23).

Во-вторых, этот мировой гигант, вавилонская блудница, одетая в виссон и порфиру, настолько уверена в себе, что «говорит в сердце своем: сижу царицею, я не вдова и не увижу горести!».

Особенно поражает именно эта самооценка вавилонской блудницы. Понятно, когда величайшая держава сравнивает себя с царицей. Удивительно, что в сердце своем она радуется тому, что она не вдова и не увидит горестей! Но каким же должно быть прошлое у этой сверхдержавы, если даже в момент высшего величия перед ее внутренним взором неотвязно стоит призрак вдовства и горестей?!

Надо заметить, что слово «вдова» неоднократно встречается в Библии. Причем обычно в уничижительном контексте: вдов обижают и притесняют соседи и родственники, нарушают их права. Соответственно библейские пророки и законодатели призывают не обижать вдов, поступать с ними по справедливости. Иначе говоря, когда вавилонская блудница противопоставляет себя вдове, речь идет о стране, которую относительно недавно обижали и притесняли все кому не лень, но которая все же преодолела (преодолеет?) все трудности и добилась мирового господства. Положение такой «не-вдовы» ничего не напоминает нам из нашей недавней истории?

В-третьих, звучит призыв воздать этой вавилонской блуднице так, как она воздала другим. Вообще характерна эта риторика справедливости (воздаяния): дело выглядит так, будто некогда от вавилонской блудницы ожидали именно справедливости, но затем разочаровались в ней. И действительно, от кого же еще ожидать справедливости, как не от страны, которая сама долго страдала от несправедливых притеснений? Однако ожидания не сбылись. Вместо справедливого воздаяния «славилась она и роскошествовала», причем «цари земные» (элиты, сильные мира сего) блудодействовали и роскошествовали с ней. По какой-то причине до поры до времени Бог терпел все это, но теперь «грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее». Почему до сих пор Бог «забывал» неправды вавилонской блудницы? Уж не потому ли, что и Он возлагал на нее какие-то надежды, которые она вначале оправдывала? (Например, пообещала устами авторов «Русской доктрины» стать оплотом милосердия и справедливости, а на деле просто урвала себе доминирующее место в капиталистической миросистеме?) И вот Вавилон рушится при общем ликовании народа, а также святых и праведников, и печалятся о нем только купцы, обогатившиеся от торговли с ним, и цари земные.

Потом происходит «восстание десяти рогов», и те самые цари земные, которые недавно роскошествовали вместе с вавилонской блудницей, сокрушают ее, ибо Бог так положил им на сердце. Удивительная картина! Ну почему бы им и дальше не роскошествовать с блудницей? Им-то вроде бы ничего плохого от нее не было, вместе с купцами они получали одни только выгоды от сотрудничества с Вавилоном. Похоже, что тут мы имеем дело с ситуацией, когда элиты не могут больше игнорировать возмущение собственных народов той самой справедливостью-воздаянием, по которой поступала с ними вавилонская блудница. Дабы сохранить свою власть, они пытаются оседлать возникшие национально-революционные движения; они поддаются общему шовинистическому угару и объявляют войну Вавилону. На развалинах же Вавилона возникает новый мировой порядок во главе с антихристом.

Не совсем уж новая это картина, примерно так некогда пали Рим и Константинополь. Оба они считались, как известно, катехонами, и оба к концу своей истории больше напоминали Вавилон из Апокалипсиса. Вспомните хотя бы описания безумной роскоши римских пиров или огромные богатства Константинополя, получаемые им вследствие контроля над проливами.

Между прочим, уже давно существуют толкования Апокалипсиса, в которых с Вавилоном отождествляется Москва. Она стоит на семи холмах, на многих водах-народах, а в коммунистическую эпоху «совращала» эти народы своей атеистической пропагандой и т.д. Не укладывается в такие толкования только одно: Вавилон эпохи Апокалипсиса является, по-видимому, сильнейшим государством планеты, управляющим мировыми финансовыми потоками, концентрирующим в себе львиную долю богатств мира, едва ли не главным потребителем роскоши. СССР таким никогда не был, даже в период своего расцвета. Но не означает ли это, что величие Москвы-Вавилона - в будущем, в котором Москва соблазнится миссией катехона? Только в действительности эта миссия будет прикрывать практику Вавилона.

Теперь роль катехона в очередной раз пророчат России и хотят сделать идею катехона чем-то вроде нашей «национальной идеи». Но надо отчетливо осознать: выбирая предназначение катехона и не вполне понимая, что это на самом деле значит, мы автоматически выбираем и судьбу Вавилона. Потому что миссии катехона надо соответствовать. Иначе: «Мене, текел, фарес». Не соответствующий миссии катехон превращается в «безблагодатный катехон», Вавилон, судьба которого давно предсказана.

Примечания.

1 Русская доктрина. М., 2008. С. 47.

2 Проект Россия. Выбор пути. Вторая книга. М., 2007. С. 437.

3 Проханов А., Кугушев С. Технологии Пятой империи. М., 2007. С. 36.

4 Юрьев М. Третья империя. Россия, которая должна быть. СПб., 2007. С. 292.

5 Русская доктрина. С. 6.

6 Новейшее Средневековье. Религиозная политика России в контексте глобальной

трансформации. Авторы доклада: Станислав Белковский, Роман Карев,

Виктор Милитарев, Алексей Пензин, Михаил Ремизов, Юрий Солозобов, Егор Холмогоров (http://www.apn.ru/library/print9877.htm).

7 Малер А. Идеология византизма (http://www.katehon.ru/html/top/idea/ideologia_

vizantizma.htm).

8 Холмогоров Е.С. Очерк Смутного времени (http://www.zlev.ru/129/129_28.htm).

9 Сомин Н. Бизнес-проект «Россия» (Заметки по книге «Русская доктрина»)

(http://chri-soc.narod.ru/biznes_proekt_Rossia.htm).

10 Юрьев М. Указ. соч. С. 404.

11 Проханов А., Кугушев С. Указ. соч. С. 71.

12 «Будет шторм...» Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России (http://rdk.wallst.ru/pravosl/proroch.htm).

13 Цымбурский В. Апокалипсис на сегодня // Остров Россия. Геополитические

и хронополитические работы. М., 2007. C. 528.

 

(Автор: Леонид Фишман)

 

 

Как это было
Комментарии к нашей странной контрреволюции

width="100%" cellpadding="0" cellspacing="0" border="0">
26.05.2008
Сохранится ли русская душа после уничтожения русского народа

Интересно, что саму возможность полной и окончательной гибели и

России, и русского народа ни один из русских мыслителей начала ХХ века не допускал. Никто из них при всей диалектичности их мышления даже не предполагал возможности ситуации, в которой мы сейчас оказались. Не предвидел того, что само по себе освобождение и от советской политической системы, и от многих очевидных глупостей марксистской идеологии ни к чему не приведет - ни к укреплению морали, ни к гражданской, ни к производственной активности. Этот самый страшный, но самый вероятный вариант, то есть окончательная гибель и русского духа, и русского национального сознания в рамках советской системы и советской истории, ими не принимался во внимание.

Кстати, не могу не обратить внимания на то, что вся наша избирательная двухходовка конца 2007 - начала 2008 года, направленная на укрепление «преемственности власти» и сохранение «курса Путина», вопреки всему оживила эти эсхатологические настроения, разговоры о конце России. Косвенное свидетельство того - труднообъяснимая паника по поводу грядущей деноминации рубля, нового дефолта.

И в этом парадокс нынешней ситуации. С одной стороны, небывалый в истории России бум индивидуального строительства, а с другой - сохранение традиционных для России катастрофических настроений.

Я, наверное, не прав, когда говорю, что русские мыслители в изгнании не видели все негативные, разрушительные последствия социалистической переделки российского уклада жизни. Иван Ильин, который дожил до 1957 года, в своем публицистическом завещании «Наши задачи» провел блестящий анализ всех негативных, разрушительных для человеческой души последствий советского образа жизни, разрушительных последствий левого, коммунистического, тоталитаризма. Он обращал внимание прежде всего на «искоренение независимых, лучших характеров в народе в результате социалистического строительства и утверждения нового тоталитарного уклада жизни». (Об этом, кстати, говорил Путин в своей речи во время открытия в Бутове мемориала жертвам сталинских репрессий.) Все видели, что большевизм есть соединение политики с уголовщиной, а потому есть моральное оправдание уголовщины. «Добро есть то, что полезно революционному пролетариату, зло есть то, что ему вредно». «Революции позволено все». Было видно даже из-за бугра, что советская экономика, выросшая на основе экспроприации, то есть грабежа, провоцирует расхищение государственной собственности, самовознаграждение за неоплаченный труд. Коллективизированный крестьянин «от голода крадет свою собственную курицу». Кража - «самопроизвольное самовознаграждение» за бедлам в экономике - становится нормой. Иван Ильин видел, что так называемые несуны (термин брежневской эпохи) станут составной частью советской экономики, что кража государственного выходит за рамки моральной оценки как деяние справедливое.

Было понятно, что жизнь в условиях социализма, тем более долгая, растянувшаяся на несколько поколений, «угашает частную инициативу», укрепляет и без того сильную, характерную для русских пассивность, созерцательные, а также распределительные настроения, веру в то, что задача состоит только в том, чтобы взять у других собственность и «справедливо распределить». Было очевидно, что в условиях советского строя и так слабое чувство свободы, собственного достоинства «угаснет, ибо в рабстве выросли целые поколения». Было видно, что советский человек болен душой, ибо ему внушили, что безумный, противоестественный строй есть высшее достижение человеческой цивилизации. У него появляется «гордыня собственного безумия и иллюзия преуспеяния». Отсюда «трагическое самомнение» советского человека, его «презрительное недоверие ко всему, что идет не из советской, коммунистической России».

Иван Ильин понимает, что ко всем негативным последствиям эпохи коммунизма, к увяданию правосознания, к советской нищете и неустроенности быта, к «отвычке от самостоятельного мышления», к «укоренившейся привычке бояться, воровать», привычке к «пресмыкательству» добавятся старые русские духовные болезни, которые обеспечили победу большевикам, «шаткость нравственного характера», «отсутствие творческих идей», «утрата русских органических и священных традиций», «отсутствие политического опыта, чувства реальности, чувства меры, патриотизма и чувства чести у народных масс».

И тогда возникает вопрос, на который трудно найти ответ. Если на выходе из советской эпохи русский народ в массе будет в духовном отношении слабее, чем дореволюционный русский народ, если на выходе мы получаем маргинализированный в вопросах и чести, и веры, и патриотизма российский народ, то на чем основана вера того же Ивана Ильина в достойное будущее нашего народа? Откуда возьмутся те «лучшие люди страны», те «искренние патриоты, государственно мыслящие, политически опытные, человеки чести и ответственности», которые, как он надеялся, будут править в новой России, свободной от коммунизма? На чем основана его вера, что, несмотря на все вызванные коммунизмом разрушения личности и духа, «омрачение пройдет и духовные силы воскреснут»? На чем основана вера Ильина в то, что «не иссякли благие силы русского народа, что не оскудели в нем Божии дары»?

И здесь мы приходим к выводу, что даже лучшие умы России, оказавшиеся вне страны, в основе всех своих прогнозов об освобождении страны от коммунизма, о духовном преодолении коммунизма имели в виду веру в чудо, веру в Божественный Промысел, который воскресит духовно мертвую коммунистическую Россию, как Иисус воскресил скончавшегося четыре дня назад Лазаря.

Понятны причины, закрывавшие от глаз пророков грядущей контрреволюции худшие сценарии русской судьбы. Ни один русский человек, оказавшийся в эмиграции, не мог допустить мысли, что его Родина обречена, что, в сущности, никакой надежды для нее нет ни сейчас, ни в будущем.

По этой причине никто из них - ни Николай Бердяев, ни Иван Ильин, ни Николай Алексеев - не делал очевидных выводов из гибели не просто старой России, русской цивилизации, но и всех без исключения классов российского общества. «В России, - писал Бердяев, - разрушена структура социальных классов. Нужно отдать себе отчет в том, что в России сейчас все классы уничтожены, кроме крестьянства. Дворянства и буржуазии как социальных классов в России больше не существует. Коммунистические революции уничтожили попутно и рабочий класс». Об этом же «классовом самоубийстве» старой России свидетельствовал и Ильин: «Русская революция есть редкий случай классовых самоубийств. Началось с революционно-демократического и пассивно-непротивленческого самоубийства буржуазии и интеллигенции. Затем дошла очередь до крестьянства. И параллельно идет самоубийство рабочего класса, опускающегося до состояния индустриального рабства и безработной черни». Алексеев подчеркивал: «Нет тех классов, на которых строилась империя, нет тех служилых людей, которыми она приводилась в движение».

Речь шла об уничтожении не просто «старых классов», а всех самодеятельных, культурных классов, на которых держалась и духовная, и производительная жизнь прежней России. К началу 30-х уже не осталось ни крестьянства, ни духовенства, ни предпринимателей.

И возникает чисто методологическая проблема, которую не хотели видеть русские мыслители в изгнании и которая, на мой взгляд, приобретает особую актуальность сегодня, в новом русском веке. Согласно мысли Бердяева, уже в 1922 году в России не была возможна никакая классическая реставрация, ибо ничего не осталось от старых классов, на которых держалось старое общество. В Россию пришел, как писал Бердяев, «новый слой, не столько социальный, сколько антропологический слой».

Но если в России, как утверждали идеологи грядущей контрреволюции, не было человеческого материала для реставрации политической и социальной, то откуда мог взяться человеческий материал для ожидавшегося ими духовного очищения и религиозного возрождения, для катарсиса, сильного покаяния?.. Откуда мог взяться подлинно «русский голос», с которым связывал политические реформы в посткоммунистической России Николай Алексеев?

На поверхности лежал и до сих пор лежит важнейший философский и одновременно практический вопрос, который упрямо не видели русские мыслители в изгнании. Меняется ли так называемая русская душа, если от реальной русской нации мало что осталось, разве что дети беднейшего крестьянства и рабочего класса. Можно ли говорить о «русском народе» в старом смысле после уничтожения всех классов, которые в русской истории культивировали и выражали русскую духовность? Я лично не знаю ответов на эти сложнейшие вопросы. Но поражает, что такие серьезные мыслители, как Николай Бердяев, Семен Франк, Иван Ильин и другие, никогда всерьез не исследовали духовные последствия «самоубийства» всех русских классов. Кто будет инициатором духовного покаяния, духовного возрождения? Такой вопрос они перед собой не ставили.

Никто из них не попытался сделать сами собой напрашивающиеся выводы из наблюдаемого ими факта гибели, разложения дореволюционной русской нации, дореволюционного народа. Если, как они точно предвидели, процесс изживания большевизма и большевистской системы будет длительным, то из этого следует, что к моменту гибели русского коммунизма произойдет и перерождение самой русской нации, русского народа. Да. Легко вернуться после духовной встряски в православие, в лоно Церкви тем, кто родился и воспитывался в дореволюционной православной России. Но ведь тем поколениям, которые выросли и воспитывались в советской, атеистической России, совершить подобный духовный подвиг будет неизмеримо труднее. Не только из-за страха стать непохожими на других, но просто из-за неведения, отчужденности от Церкви, от религии, от веры. Ведь мы пережили христианофобию, выкорчевывание христианских корней из жизни, даже из архитектуры, задолго до нынешней христианофобии, которая обуяла даже католические Испанию и Португалию. Кстати, владыка Кирилл прав, когда говорит, что сегодня мы можем быть полезнее современной Западной Европе, чем они нам. Своими уроками государственного атеизма мы можем показать, какими духовными разрушениями чревата любая христианофобия.

Бердяев практически во всех своих работах, посвященных анализу большевистской революции и социалистического строительства, описывал, как на место старого русского человека приходит новая раса людей, людей энергичных, но жестоких, озлобленных, людей, «пришедших снизу», а потому чуждых традициям русской культуры, для которых главным делом было очищение своей жизни от всего русского, и прежде всего от русской православной культуры.

Но одновременно тот же Бердяев до конца жизни надеялся на возрождение русского чувства, на внутренний импульс, идущий от «внутренних процессов в русском народе». Ведь если в 30-е годы менялся русский человек, на что обращали внимание все русские философы, наблюдавшие из эмигрантского далека за ходом социалистического строительства, менялась наиболее активная часть общества, то не мог не измениться сам народ. Но Бердяев всегда говорил о русской нации, о русском народе вообще, не принимая во внимание начавшегося после революции процесса перерождения самого народа.

Не могу в связи с этим еще раз не сказать, что меня просто пугают упрямство и настырность новых русских консерваторов. Речь идет о создателях «Русской доктрины» и «Русского проекта», которые в духе славянофилов живописуют нам в своих прогнозах на полном серьезе русского человека, устремленного к Богу и равнодушного к мирской суете. Этого человека не было уже в 1917 году. А что осталось от русской природы теперь, после красного террора, коллективизации, сталинских репрессий конца 30-х, после войны, которую мы выиграли во многом из-за того, что не боялись потерь! «Народа-богоносца», которому поклонялись русские консерваторы последней трети

XIX века, у нас не было к моменту революции 1917 года.

Сегодня Россия является всего лишь страной, где на части бывших территорий исторической России еще живут люди, продолжающие говорить на русском языке и считать себя русскими!

Нынешнее, ставшее снова модным славянофильство отдает клиникой. Но, повторяю, поражает, что и те мыслители, которые составили гордость российской нации, не считались с духовными, моральными последствиями гибели дореволюционных российских классов, гибели того, что было принято называть российской цивилизацией.

И тут, кстати, было глубинное противоречие в самом мышлении глашатаев грядущей русской контрреволюции. С одной стороны, они обращали внимание на начавшийся у них на глазах процесс ускоренного обуржуазивания, индивидуализации, атомизации русского патриархального человека в рамках коммунистической формации. Понятно, что вечный страх за свою жизнь при Ленине и Сталине сам по себе обострял животный эгоизм, желание сохранить себя любой ценой, любыми средствами. Но с другой стороны, вопреки фактам, вопреки тому, что они сами наблюдали и видели, эти глашатаи делали ставку на духовное возрождение народа. «Русский вопрос, - писал тот же Бердяев, - есть прежде всего духовный вопрос. Вне духовного перерождения Россия не может быть спасена».

Стыд и совесть могут

жить и в душе атеиста

В действительности система дряхлела не от возрождения христианской морали или духовного ренессанса, а от усталости самой революции, самого карающего меча революции.

Как ни странно, но прорицатели нашей контрреволюции, писавшие о самоизживании большевизма, не видели и этого, как оказалось, главного. Ими не принимался во внимание известный еще со времен французской революции механизм внутреннего изживания жестокости, феномен усталости и общества, и революционной партии, и самих палачей от жестокости. Не виделось, что на самом деле сломает систему не бунт против опостылевшей жестокости, как рассчитывал, к примеру, Ильин, а элементарная усталость от жестокости, когда в один прекрасный день все те, кто спокойно посылал своих политических противников на расстрелы, на смерть, дрогнут и уже не смогут это делать.

Ведь Никита Хрущев как рабоче-крестьянский сын, пошедший за большевиками, пришедший в революцию, как раз и являлся олицетворением этого нового русского типа, который живописали в своих трудах о большевистской революции русские философы. Он и энергичен, и цепок, и жесток, и одновременно поразительно сервилен, он вульгарный атеист, готов отплясывать гопак, развлекая своего еще более жестокого барина - Сталина, он, несомненно, целиком и полностью оторван от традиций русской культуры. Но, став верховным вождем, получив неограниченную власть, он ее начинает использовать не во имя упрочения сталинской колесницы смерти, а для смягчения аппарата насилия. Хрущев каким-то десятым чувством ощутил, что Россия окончательно устала от жестокости, что больше народ мучить нельзя. Кстати, не могу не сказать, что нельзя мучить наш народ российский теперешними, уже изжившими себя «всенародными выборами президента России». Третьего сеанса игры в «преемника» Россия просто не выдержит.

История нашего освобождения от коммунизма, нашей контрреволюции свидетельствует, что возрождение чувства стыда и чувства совести, преодоление в себе коммунистического «все позволено во имя победы революции» возможно и в душе человека, не верящего в Бога, невоцерковленного.

И кстати, этот факт так и не стал до сих пор предметом напрашивающихся философских раздумий. И история советской системы, и тем более история ее самораспада, открывают малоисследованные механизмы совести.

Сама идеология, в том числе и коммунистическая, структура ее ценностей могут долго не меняться, а ее нравственное наполнение, напротив, - претерпевать существенные изменения.

Из нашего российского опыта преодоления коммунизма и классовой морали видно, что само по себе нравственное чувство не совпадает целиком с верой во Всевышнего, с развитым религиозным чувством. Интересно, что советский бунт совести против коммунистической морали возглавили советские философы-атеисты, не имевшие ничего общего ни с православием, ни с христианством вообще. Речь идет прежде всего об Олеге Дробницком, Петре Егидесе, Якове Мильнере-Иринине, которые в середине 60-х, за четверть века до распада советской системы и марксистско-ленинской идеологии, начали реабилитацию совести как ядра человечности. Кстати, Георгий Федотов все же, несмотря на свои ожидания «диктатора из отрезвевших большевиков», который поведет Россию по «национальной дороге», видел, что «опыт, совесть, интуиция могут восстанавливаться в своих правах» без кардинальной «перемены идеи». Но у Федотова было преимущество перед Бердяевым и Ильиным - он выехал из СССР на четыре года позже них.

Изначально связанные исходные источники коммунистической идеи могут обособляться, отпочковываться, претендуя на самостоятельное развитие. Пример тому - обособление идеала, взятого на вооружение Марксом, гуманистического идеала всесторонне и гармонично развитой личности от политического механизма его реализации, от учения о пролетарских революциях и диктатуре пролетариата. Кстати, идеология развития личности, все эти модные во время последней президентской кампании разговоры о человеческом капитале как источнике инновации развития идут от марксизма последней, советской эпохи, когда никто, как я упоминал, не хотел говорить и писать о диктатуре пролетариата и о революционном низвержении существующего строя, когда советской интеллигенции был люб «идеал всесторонне и гармонично развитой личности».

О реванше «большевиков-

интернационалистов»

Русские философы, пытавшиеся издалека, в изгнании выписать образ грядущей контрреволюции, по труднообъяснимой причине никогда не считались не только с природой этого абсолютно нового для России типа сознания, в основе которого лежала азбука марксизма, но и с его возможными трансформациями и мутациями. Ни Бердяев, ни Ильин, как мне кажется, не сделали возможных исторических выводов из наблюдаемого ими, происходившего на их глазах раскола ленинской гвардии на большевиков-интернационалистов и большевиков-народников. Бердяев видел, что «большевизм есть третье явление русской великодержавности».

Но никому и в голову не могла прийти мысль, что с того момента, как большевизм сросся с российской державностью, не патриоты, а, напротив, интернационалисты выдвинулись на первый план борьбы с советской системой как олицетворением ненавистной им великодержавности. Что если и произойдет реванш идейных ленинцев-интернационалистов, то только в результате гибели самой державы. Никто из них не предполагал, что источником разрушения, как им казалось, монолита русского коммунизма может стать внутривидовая борьба, борьба на взаимное уничтожение между национал-коммунистами и коммунистами-интернационалистами. В одни и те же слова наследники большевиков-народников и наследники большевиков-интернационалистов вкладывали различный, а чаще прямо противоположный смысл. Для национал-большевиков Октябрь был триумфом русскости, возвращением к основам своей русской цивилизации, а для большевиков-интернационалистов тот же Октябрь был началом полного разрыва с русским традиционализмом и с «русской реакционностью».

Только один, но очень показательный пример, подтверждающий этот тезис. Речь идет о непримиримой вражде в конце 60-х - начале 70-х между авторами так называемой ленинианы. И Валентин Чикин, который в начале перестройки стал главным редактором «Советской России», и Егор Яковлев, который в это же время стал главным редактором «Московских новостей», посвятили всю свою жизнь изучению и пропаганде ленинизма, в частности так называемому политическому завещанию Ленина. Но в политике, как показала борьба во второй половине 80-х, эти «ленинцы» стали непримиримыми врагами. Первый как главный редактор содействовал публикации письма Нины Андреевой, в котором защищались исходные идейные принципы советской системы. Второй как главный редактор органа демократической революции сделал все возможное и невозможное для разрыхления этих принципов. Так что сама по себе клятва в верности Ленину и Октябрю мало что говорила о стоящих за ней идеях и принципах. Куда больше о мировоззрении и ценностях члена КПСС в 50-е и позже свидетельствовало его отношение к Сталину, к его методам социалистического строительства. Как правило, именно члены КПСС народнической, почвеннической ориентации позитивно относились и до сих пор позитивно относятся к Сталину и его роли в истории СССР и России в целом. А члены КПСС - интернационалисты марксистской закваски, напротив, крайне негативно относились и к Сталину, и к созданной им политической системе. После доклада Хрущева на ХХ съезде произошел так и не преодоленный впоследствии раскол внутри КПСС. Как всегда, в России была и третья партия, партия сторонников Александра Солженицына, партия тех, кому было жаль старой имперской России. Некоторые, в том числе и я, будучи в юности, в конце 50-х, хрущевцами, видевшими в Сталине могильщика «подлинного социализма», уже в конце 60-х переходили на сторону белых, на антикоммунистические позиции. Для нас Сталин был исчадием ада и в юности, и в зрелом возрасте. Но партия Солженицына не играла никакой роли в перевороте конца 80-х. Интересна в этом смысле судьба Солженицына. Он был враг, чужой для наших «почвенников» как антикоммунист, как противник советского строя. Но он же был чужим и для наших шестидесятников, был чужим как «государственник», как «русский националист». На своей шкуре знаю, как трудно и тяжело быть одновременно противником и для «красных патриотов», и для либералов-шестидесятников. Для сталинистов ты засланный казачок в стан патриотов, для либералов-шестидесятников - «русский националист».

Но то, что решающую роль в разрушении советской системы сыграли идейные наследники большевиков-интернационалистов, чрезвычайно важно для понимания особенностей идейной ситуации в посткоммунистической России. Из возможной победы, возможного реванша большевиков-интернационалистов уже в лице их идейных, а чаще всего прямых детей и внуков как раз и вытекала вероятность нашей парадоксальной контрреволюции. Суть ее заключалась в том, что плод большевистской революции, то есть советская система, убивался во имя идеалов той же большевистской революции и при этом чисто большевистскими методами. Мотивы, стоявшие за нашей так называемой демократической революцией 1990-1991 годов, воспроизводят мотивы революции вообще, выделенные Токвилем в его исследовании «Старый порядок и революция». Тут и обычная борьба с «привилегиями» господствующих классов, и стремление полностью, до основания разрушить старое общество и, естественно, отстранить от власти старую элиту, и, самое главное, упростить общество, свести сложное к простому.

Соответственно и у нас никто из вождей нашей демократической революции конца 80-х - начала 90-х во имя идеалов большевизма, идеалов марксизма не видел, что не все мыслимое разумом возможно воплотить в действительность. Тем более в обществе, претерпевшем всевозможные насилия коммунистического эксперимента. Все мы, участники этой контрреволюции, воспитанные на Гегеле, который учил, что все мыслимое становится действительным, оказались заложниками исходного идеализма наших воззрений.

Ни перестройщики, ни сменившие их на вершинах власти демократы не имели ни малейших представлений о реальном советском человеке, о мере его готовности к демократии, а тем более - к рыночной экономике. В этом смысле наша контрреволюция была типичной революцией Нового времени, революцией эпохи Просвещения с ее идеализацией теории и самого человека.

На месте дореволюционной российской интеллигенции уже в 20-е и 30-е начал складываться абсолютно новый, доселе неизвестный тип образованного российского человека, так называемый советский интеллигент. Но этот субъект, как оказалось, организатор и предводитель ожидаемой им контрреволюции, не удостоился внимания со стороны русских мыслителей в эмиграции.

О марксизме как пище

духовной

Поражает, что русские философы, живописавшие новый русский тип, не учли главного: что данный тип - это еще новый русский интеллигент, целиком порвавший с христианством и, самое главное, с православной этикой, но одновременно находящийся под полным влиянием марксизма с его гиперрационализмом и гипермистицизмом одновременно.

Ведь надежды, к примеру, Георгия Федотова на скорое и окончательное самоизживание марксизма в умах большевистской России не оправдались. Это верно, что «огромные средства, потраченные государством на пропаганду марксизма, множество журналов, марксистских институтов и академий, не дали ни одного серьезного ученого». Серьезные экономисты-марксисты 20-х и 30-х типа Преображенского и Ларина имели дореволюционную закваску. Схоласты от марксизма, которые сформировались в 30-е, уже в сталинскую эпоху, и которые были нашими профессорами философского факультета в 60-е, все эти митины, глезерманы, ивчуки, вообще не имели вкуса к исследованию. Они и были созданы Сталиным не столько для развития общественной мысли, сколько для ее сдерживания. Но все же неверно было утверждение того же Федотова, что «марксизм явно не может быть духовной пищей». В рамках марксизма по определению невозможно какое-либо научное открытие. Если оно действительно является открытием, то оно порывает с марксизмом, который претендовал с самого начала на абсолютную истину, как писал Карл Маркс, «на науку в точном, немецком смысле этого слова», то есть на нечто подобное открытиям Коперника или Ньютона.

Но все же, на мой взгляд, не соответствовало действительности утверждение Федотова, что в рамках официальной доктрины (уже перед войной она называлась марксизмом-ленинизмом) не было возможно какое-либо творчество, духовное развитие. По крайней мере, как показала советская философия 60-х, 70-х и 80-х, эта доктрина оставляла все возможности для идейного самоизживания. И в том, что самые жесткие тоталитарные идеологии всегда оставляют свободу творчества для их саморазрушения, тоже состоит парадокс любого доктринерства.

Когда нет никакой другой духовной пищи, никакой другой общественной мысли, кроме марксистской, даже труды «основателей» могут стать предметом дискуссии, да еще стимулировать к исследовательской работе. Труды Маркса, которые были известны русским мыслителям в изгнании - и текст первого тома «Капитала», и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», - могли быть духовной пищей для голодного человека. На фоне философских трудов Ленина и особенно философского творчества Сталина даже хрестоматийные тексты Маркса содержали в себе глубины философской и исторической мысли, по крайней мере могли быть источником для работы ума. Кстати, в годы моего студенчества только действительно способное меньшинство изучало марксизм по трудам самого Маркса, а не по учебникам.

Вообще сама канонизация Маркса, превращение его трудов в своего рода священное писание для стран социалистического лагеря имела и позитивные стороны. В результате этой канонизации обрели легитимность и так называемый ранний, демократический Маркс, и все его многочисленные, не опубликованные при жизни рукописи, и, самое главное, философский источник его учения - диалектика Гегеля.

Помню, точно знаю, что в первой половине 60-х, когда я учился на философском факультете МГУ, все наиболее интересные преподаватели, наши кумиры в Институте философии - и Эвальд Ильенков, и Генрих Батищев, и Олег Дробницкий, и Юрий Давыдов, и Вадим Межуев - считали себя марксистами, работали в рамках проблематики, сформулированной в трудах основоположников, и даже гордились этим.

И это обстоятельство, наверное, важно для понимания идейной ситуации в стране в последние годы хрущевской оттепели, которая пережила власть Никиты Сергеевича почти на четыре года, до августа 1968-го.

Все же работать в рамках марксистской проблематики, особенно по следам и раннего, и позднего Маркса, в 60-е было куда престижнее, чем работать и специализироваться на кафедре ленинизма. И в годы зрелой советской системы, за четверть века до перестройки, всем образованным и мыслящим людям было понятно, что Ленин был плохим, очень плохим философом, во многих отношениях ограниченным человеком. В эти годы в связи с публикацией 45-го тома Полного собрания сочинений Ленина проявлялся интерес только к последним работам основателя большевизма, к его так называемому политическому завещанию, к его так и не реализованному пожеланию отстранить Сталина от власти.

Рискну утверждать, что в самом желании и Николая Бердяева, и Ивана Ильина, и Георгия Федотова преодолеть дух левого марксизма «правильно», то есть обязательно путем вытеснения его материалистического, революционного содержания консервативным, христианским смирением, тоже был момент доктринерства. Ведь к началу ХХ века уже существовал богатый опыт ревизии Маркса, ухода от марксизма с помощью самого Маркса. Все герои моего рассказа знали эпопею, связанную с именем ученика «классиков» Эдуарда Бернштейна, связанную с так называемым оппортунистическим перерождением германской социал-демократии. Но они, дожив до конца 40-х - начала 50-х, почему-то не допускали подобного «оппортунистического» перерождения марксизма в большевистской России. Никто не принимал во внимание, что поколения, воспитанные на марксизме, будут мыслить не только предельно абстрактно, но и плоско, упрощенно, не зная того, что не было доступно гегельянцу Марксу, что переход от одной противоположности к другой, к примеру от государственной собственности к частной, на самом деле ничего не решает, что жизнь, экономика держатся на сосуществовании, примирении крайностей. Если мы хотим понять, в какой мы стране живем, что представляет собой новая Россия, мы должны увидеть, распознать все наше коммунистическое наследство, те шаблоны мысли, которым мы по инерции до сих пор подчиняемся.

В поисках примиряющих

»традиций»

Идейная борьба между так называемыми марксистами в советское время велась с начала 60-х до времен перестройки включительно. Это предмет специального исследования, он выходит за рамки моей статьи. Но я убежден: даже то малое, что мне удалось рассказать об идейных особенностях нашей запоздалой контрреволюции, достаточно для понимания особенностей нашей нынешней идейной ситуации и особенностей политического развития новой России после распада СССР. Из неадекватной, ложной идейной природы нашей антикоммунистической, антисоветской революции выросли уродства осени 1993 года, и прежде всего расстрел танками нового российского парламента. Совсем не случайно мы с тех пор, уже почти 15 лет, живем в условиях холодной гражданской войны, когда у нас существуют партии, которые могут побеждать на выборах, и партии, которые по определению не могут побеждать, когда у нас существуют политики, которые могут стать президентами, и политики, которые, имея шансы на победу, тем не менее никогда не могут этой победой воспользоваться. Нас, как писал Владимир Путин в своей статье «Россия на рубеже тысячелетий» еще на пороге своего президентства, мучают идейные «расколы». Речь шла об идейных расколах нашей странной контрреволюции. Помните, наши демократы, борцы с «аппаратной перестройкой Горбачева», жили мечтой Владимира Библера целиком выйти из притяжения традиционной России, в прошлом которой, как он считал, была лишь «несвобода». Для этих политиков «державность», «религиозность», «народность» - понятия чисто отрицательные, их суть - целенаправленное отрицание «идеи демократии». Их же противники, которые накануне ГКЧП опубликовали свое «Слово к народу», напротив, полагали, что распад СССР ударит по традициям нашей многовековой государственности.

Почему только в новой России произошел срыв на пути демократического развития и только путем насилия, путем неконституционного переворота нам удалось достигнуть политической стабильности? На мой взгляд, в бывших социалистических странах Восточной Европы смена политических режимов происходила сравнительно безболезненно по той простой причине, что в их обществах в отличие от нашего существовал консенсус по поводу базовых ценностей. И католиков, и демократов, и социалистов, к примеру, в Польше объединяла задача национального освобождения и от Москвы, и от советской системы.

В Польше действительно, как предполагали наши российские мыслители в изгнании, коммунизм был преодолен путем национальной страсти и национального возрождения, путем опоры на духовные традиции и национальные ценности. Важно знать, что советская модель социализма не имела какой-либо собственной опоры ни в Польше, ни в Венгрии. Первого секретаря ЦК ПОРП Войцеха Ярузельского и папу римского Иоанна Павла II, бывшего краковского кардинала Войтылу, действительно объединяла национальная идея - идея процветания независимой Польши. Поэтому коммунист Ярузельский так легко сдал Польшу католику Войтыле.

У нас же среди депутатов Российской Федерации был консенсус только по поводу захвата власти у Горбачева, по поводу суверенизации РСФСР и установления контроля над всеми союзными структурами. На этой почве и произошло объединение между демократами-западниками и национал-коммунистами.

А дальше, когда речь зашла о путях развития новой России, высвобождавшейся из-под обломков СССР, обнаружились коренные идеологические и ценностные различия между бывшими союзниками в борьбе с Горбачевым. Наследники «Демократической России» настаивали на полном выходе из контекста предшествующей истории - не только на отказе от имперских традиций державничества и государственничества, но и на отказе от исходных оснований российского архетипа, от традиции православной культуры, от того, что они называли «патриотической мифологией». То есть речь шла даже не о «декоммунизации», как в странах Восточной Европы, а о «денационализации» и «деидеологизации» новой России.

Сам Съезд народных депутатов в подавляющем большинстве стоял на позициях возрождения традиции российского государственничества, российского суверенитета, и прежде всего независимости от США. Группа Хасбулатова, Руцкого, Румянцева, Алксниса и т.д. не страдала идеями коммунистического, а тем более «коричневого» реваншизма. Но и она не рассматривала свою августовскую 1991 года революцию как антибольшевистскую контрреволюцию. Для них, для противников Ельцина и молодых реформаторов, и произошедшее было только продолжением советской истории, процессом освобождения Советов от большевизма, от диктата КПСС и т.д.

Кстати, только в эпоху Путина в процессе превращения идеи так называемой суверенной демократии в государственную идеологию были предприняты первые серьезные попытки сформулировать «базовые ценности», способные объединить и российскую политическую элиту, и российское общество. Только в начале XXI века, спустя десять лет после нашей антикоммунистической революции, мы начали создавать адекватную произошедшим переменам идеологию. Тут очень важны были жесткая позиция Путина по отношению к советскому периоду как «тупиковому эксперименту» и его отношение к коммунистическим идеалам как к «пустым идеалам». Тут важно было и признание того, что репрессии всего советского периода - от эпохи Гражданской войны до сталинских репрессий конца 30-х - были направлены против наиболее талантливых, самостоятельных представителей российского народа. Понятно, что победа СССР в борьбе с фашистской Германией оставалась все эти годы той базовой ценностью, которая объединяла всех россиян.

И последнее. Сейчас, когда я заканчиваю работу над своим исследованием, я не уверен, что мы снова не сорвемся с достигнутых позиций единоверия хотя бы на государственном уровне в пропасть новых идейных расколов. Меня очень пугает, что под видом либерализации курса Путина мы начинаем уходить от ценностей либерального патриотизма, начинаем снова выводить задачи модернизации производства из контекста национальных традиций и национальных ценностей. Дай бог, чтобы мои предчувствия не оправдались.

 

(Автор: Александр Ципко)

 

 

Золотой век России
Исторический опыт национального успеха

width="100%" cellpadding="0" cellspacing="0" border="0">
26.05.2008
В конце первого срока президентства Путина одна американская газета написала о нем: «Он может оказаться лучшим правителем, когда-либо руководившим Россией, хотя, конечно, у него не так много конкурентов». По моему мнению, таким конкурентом и его духовным предшественником является Екатерина Великая, которая сделала Россию великой европейской державой, к чему стремится и Путин. Царствование Екатерины можно назвать золотым веком России. Она стала преемницей дела Петра I. Петр решительно начал модернизировать Россию, Екатерина довершила начатое им, причем так великолепно, как Петр мог только мечтать.

»Русский ренессанс»

Екатерининская эпоха стала временем небывалого расцвета военного и экономического могущества России, ее культуры и просвещения. Никогда Россия не одерживала такого количества блестящих побед, никогда не приобретала такое множество сокровищ мировой культуры, никогда к нам не переселялось такое количество знаменитых художников и ученых, никогда прежде успехи нашего государства не вызывали такого изумления и уважения в Европе. Некоторым иностранцам Россия тогда представлялась волшебной страной.

»С Петра, едва смея считать себя людьми и еще не считая себя настоящими европейцами, русские при Екатерине почувствовали себя не только людьми, но чуть ли не первыми людьми в Европе. Держава второго класса стала считаться первою военною державой в Европе и даже, по признанию англичан, «морским государством, очень почтенным»; сам Фридрих Великий в 1770 году называл ее страшным могуществом, а граф Безбородко в конце своей дипломатической карьеры говорил молодым русским дипломатам: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». Самого неповоротливого воображения не могли не тронуть такие ослепительные успехи», - писал Ключевский. А Фридрих Великий говорил про Екатерину: «Она претендовала бы как минимум на равенство, даже если бы переписывалась с самим Господом Богом».

Небывалый рост могущества страны, превративший екатерининскую Россию в великую державу, характеризуется только несколькими цифрами. За время правления Екатерины Великой:

- число жителей выросло с 19 миллионов до 36 миллионов;

- доходы государства - с 16 миллионов рублей до 69 миллионов рублей;

- ввоз-вывоз капитала - с 9 миллионов рублей до 44 миллионов рублей;

- число фабрик и мануфактур - с 500 до 2000;

- выплавка чугуна - с 3,7 миллиона пудов до 9,8 миллиона пудов;

- производство железа - с 2,2 миллиона пудов до 6,2 миллиона пудов.

Особенно ярко экономическое могущество России, рост ее материальной и духовной культуры проявились в приобретении огромного количества художественных сокровищ мировой цивилизации. За одно только это россияне должны быть бесконечно благодарны Екатерине - за возможность восхищаться лучшими творениями мировой культуры в созданном ею Эрмитаже.

К концу XVIII века Россия стала крупнейшей в мире обладательницей художественных сокровищ. Только за 18 лет - с 1763 по 1781 год - Екатерина купила шесть крупнейших коллекций Европы, истратив колоссальные деньги. Фридрих Великий, славившийся на всю Европу покровительством наукам и искусствам, из-за финансовых трудностей вынужден был отказаться от предназначенных для него произведений, закупленных берлинским торговцем картинами Гоцовским, и тогда Екатерина перекупила все картины для Эрмитажа. В 1779 году покупается ценнейшее собрание картин лорда Роберта Уолпола, бывшего премьер-министра при двух английских королях. Английское общество хотело поместить это собрание в будущую национальную галерею и требовало

у парламента выделить средства на его приобретение, а также запретить вывоз собрания за пределы страны. Однако русский посланник Мусин-Пушкин, получив указание Екатерины приобрести картины для Эрмитажа, быстро сговорился с наследником лорда, который, получив огромную по тем временам сумму в 36 тысяч фунтов стерлингов, быстро вывез из родового замка

198 картин. Мусин-Пушкин тотчас же переправил их в Петербург. Это вызвало в Англии бурю негодования, но было уже поздно. Эрмитаж стал обладателем прекрасных картин гениальных художников - Рафаэля, Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка, Мурильо и многих других.

По отзыву побывавшего в России в конце XVIII века английского путешественника Кларка, «дома русской знати наполнялись редкостными коллекциями мраморов, антиков, «болванчиков» и картин. Можно подумать, что русские богачи обобрали всю Европу для составления своих замечательных коллекций». Вот как знаменитая французская художница Виже-Лебрен описывала свой диалог с екатерининским вельможей при посещении его картинной галереи:

»- На что вы пожаловали полюбоваться, сударыня?

- На ваши картины, князь.

- У меня их много! Какой школы?

- Римской.

- В ней столько художников! Какого вы желаете посмотреть?

- Рафаэля.

- Сударыня, Рафаэль писал в трех жанрах. Какой вы желаете видеть сначала?»

В эту замечательную эпоху европейцы переселялись в Россию. За 10 лет - с 1764 по 1774 год - в России поселились 26 000 семейств.

Много известных архитекторов, скульпторов, художников прибыли в Петербург из Франции: Фальконе - создатель памятника Петру I, Гудон - автор статуи Вольтера, Ламот - зодчий Эрмитажа, художники Лоррен, Валуа, Лагренэ, Дойен и другие. Чтобы остановить подобное бегство знаменитостей, во Франции приняли меры. В Страсбурге был задержан некто Борель за преступную вербовку для России талантливых людей, которых Франция не хотела отпускать. Для нас сегодня это звучит фантастично, но так было! Европейцы стремились в Россию, как в Эльдорадо. Петр прорубил окно в Европу, Екатерина широко распахнула дверь в нее.

В 1766 году переехал из Пруссии в Петербург в зените научной славы великий математик Эйлер. Привлечение в Академию наук Эйлера рассматривалось Екатериной как своего рода победа над прусским королем, не сумевшим создать ученому такие хорошие условия, как в России. Научная деятельность Эйлера в Петербурге оказалась поразительно плодотворной. Им было опубликовано более 365 работ по математике, механике, астрономии, физике, статистике, демографии и другим разделам науки. Петербургская академия наук превратилась в своеобразный научный центр, куда было устремлено внимание самых знаменитых ученых того времени - Бернулли, д»Аламбера, Лагранжа, Лапласа, находившихся с Эйлером в постоянном общении.

Была создана система народного образования, и население стало учиться по единым программам и учебникам. Екатерина спонсировала и ученых за рубежом - покупка библиотек Вольтера и Дидро, щедрые подарки европейским талантам вызывали восхищение Екатериной и благодарность ей. Вот какие послания она получала в ответ: «С тех пор как ваше величество осыпали милостями одного из знаменитейших философов Франции, все, кто занимается литературой и кто не считает Европу вполне погибшей, смотрят на себя, как на ваших подданных». Екатерина подписалась на «Энциклопедию» Дидро, когда во Франции она была запрещена. «В какое время мы живем! - восклицал Вольтер. - Франция преследует философов,

а скифы им покровительствуют!»

Все эти успехи в экономике, просвещении, культуре тем более поразительны, что царствование Екатерины II нельзя причислить к спокойным и легким временам - из

34 лет царствования на 17 лет мира пришлись 17 лет войны. Екатерина считала: «Мир необходим этой обширной империи: мы нуждаемся в населении, а не в опустошениях». Но ей пришлось завершить задачи внешней политики, которые веками мечтали осуществить московские государи. Широко известны блестящие победы Суворова и Ушакова. Но не менее поразительны успехи и других екатерининских полководцев. Кратко упомяну события, происшедшие в течение только одного года - 1770-го.

24 июня русский флот под начальством графа Орлова в Чесменской гавани уничтожил турецкий флот, имевший вдвое больше кораблей.

7 июля генерал Румянцев с малочисленным войском напал на берегу реки Ларги на восьмидесятитысячное турецкое войско и разгромил его. На поле сражения противник оставил более 1000 убитых, русские - 29.

21 июля была одержана другая блестящая победа над великим визирем при Кагуле. При этом у Румянцева было не более 17 000 человек, у визиря - 150 000, да с тыла русским грозили татары в числе

80 000. На поле сражения противник оставил более 20 000 убитых, русские - 353. Историк Соловьев утверждал: «Победа эта напомнила древнюю историю, когда горсть греков разбила полчища персидские; обстоятельства были одинаковые,

и тогда и теперь шла борьба между европейским качеством и азиатским количеством».

Румянцев писал Екатерине: «Армия вашего императорского величества не спрашивает, как велик неприятель, а ищет только, где он. Войска, мне вверенные, собою дали бы примеры мужества самим римлянам, если бы тех веки позже нашего наступили».

В июле 1771 года князь Долгорукий в две недели занял весь Крым. В письме к нему Екатерина сообщала: «Вчерашний день (17 июля. - С.В.) обрадована была вашими вестниками, кои приехали друг за другом следующим порядком: на рассвете - конной гвардии секунд-ротмистр Одоевский с взятием Корфы, в полдень - гвардии подпоручик Щербинин с занятием Керчи и Еникале и пред захождением солнца - поручик Семенов с ключами всех сих мест». А ведь прежде гонец за гонцом скакали в Москву со страшными известиями о приближении грозного крымского хана, все уничтожавшего на своем пути.

Такой была вся екатерининская эпоха - «победа подрядилась служить» России. Не надо думать, что турецкая армия была тогда слабой. Она разгромила сильную австрийскую армию, при паническом бегстве которой едва не погиб сам австрийский император, что дало повод говорить в Европе, что свои поражения от России Турция вымещает на Австрии. Мир был ошеломлен блестящими победами русского оружия на суше и на море. Эта эпоха стала вершиной военной доблести и искусства русской армии. Такого числа побед малой кровью над многократно превосходящим по численности противником, как в то время, русская армия никогда не одерживала. Чувство национального достоинства поднялось в России на небывалую высоту. Россияне считали, что никто в мире не может одолеть их. Екатерина приучила русских людей к победам настолько, что при ее преемниках в обществе не могли поверить, что русская армия может терпеть поражения. Вот как описывает Толстой в романе «Война и мир» реакцию москвичей на известие об Аустерлицком сражении, происшедшем через девять лет после смерти Екатерины: «В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты».

Чем же объясняются все эти небывалые успехи в екатерининское время?

Россия до Екатерины

Татаро-монгольское иго оставило на Руси тяжелое наследие. Карамзин писал: «Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая татар, более обманывали и друг друга: откупаясь деньгами от насилия варваров, стали гораздо корыстолюбивее и гораздо бесчувственнее к обидам, к стыду». Во главе русских князей Золотая Орда поставила московского князя, который был наделен единоличной властью. Неподчинение ему каралось самым жестоким образом. Золотая Орда распалась, а оставшаяся в наследие авторитарная ментальность московских государей сохранилась. Необычный симбиоз азиатского деспотизма с христианской религией определил особый цивилизационный путь России. Цари требовали покорности не только от простого люда, но и от дворян, и от бояр, которые были лишь холопами государя - «жаловать своих холопей вольны мы и казнить их вольны же». Все это отдаляло Россию от Европы, которая пережила рыцарство, Ренессанс, Реформацию и первые буржуазные революции, изолировало нашу страну и тормозило ее развитие. Такая ситуация сохранялась вплоть до XVIII века с некоторыми вариациями, зависевшими только от личности самого государя. При Петре I, широко вводившем европейские промышленные и военные усовершенствования, нравы в России не смягчились, не стали европейскими, а тяжелое чувство учеников, во всем отставших от своих западных учителей, угнетало национальный дух. За 37 лет после смерти Петра I и до воцарения Екатерины II череда сменявших друг друга правителей довела страну до того, что, по отзыву иностранных наблюдателей, Россия стала «скуднее всех европейских держав».

Подъем национального духа

И вот самодержавной властительницей России по воле случая, а может быть - Провидения, становится немка Екатерина II, по происхождению, воспитанию и менталитету человек из совершенно другого мира. Конечно, Екатерина не могла смириться со сложившимся в России порядком вещей, тем более что она усвоила либеральные политические взгляды западноевропейских философов на законы происхождения и развития государств, их нормального устройства. Екатерина решила перевоспитать государевых холопов в граждан государства и в воспитательных целях с ними обходилась уже как с гражданами. Она повелела в прошениях слово «раб» заменить словом «подданный». «Хочу повиновения законам, а не рабов», - заявляла она. Ключевский писал: «Когда с людьми, привыкшими к рабьему унижению перед властью, эта власть заговорила как с гражданами, как с народом свободным, в них как бы в оправдание оказанной им чести стали вскрываться чувства и понятия, дотоле прятавшиеся или дремавшие. Началось это сверху, с ближайшего окружения власти, и, расширяясь, разрослось

в устойчивое общественное настроение. Это пробуждение умов по призыву власти - едва ли не самый важный момент в царствовании Екатерины».

Для пересмотра российских законов в 1767 году в Петербурге по приказу императрицы собралась Уложенная комиссия, составленная из 560 депутатов от всех сословий и народностей. Перед началом работы Комиссии Екатерина обратилась к ней с посланием - «Наказом». Россияне впервые призывались рассуждать о вольности, о веротерпимости, о вреде пыток, о равенстве граждан, о самом понятии гражданина. «Из грозной силы, готовой только карать, о которой страшно было говорить и думать, власть превращалась в благодетельное и попечительное существо, о котором не могли наговориться, которым не умели нахвалиться. Современники Екатерины

и их ближайшие потомки были уверены, что при Екатерине показались первые искры национального самолюбия, просвещенного патриотизма, что при ней родились общественное мнение, первые понятия о чести, о личной свободе, о власти законов», - отмечал Ключевский.

По «Жалованной грамоте» дворянство получило все гражданские права и свободы, давно закрепленные в европейском обществе.

Екатерина сняла строгий надзор, установленный над торговлей и промышленностью Петром I, который без правительственного принуждения не надеялся добиться успеха: «Хотя, что добро и надобно, а новое дело, то наши люди без принуждения не сделают». Екатерина поверила в русских людей и не ошиблась. Она стала придерживаться в отношении торговли и промышленности политики невмешательства государства, принципа свободы предпринимательства, уничтожив самые органы контроля - петровские Берг- и Мануфактур-коллегии. Всем дозволено было открывать производства без какого-либо разрешения. Результаты этих реформ были показаны выше.

У Екатерины были проекты постепенного уничтожения крепостной зависимости путем освобождения крестьян в отдельных имениях при их купле-продаже. Однако большинство членов Уложенной комиссии были против отмены крепостного права. Отстаивали крепостное право и просвещенные деятели той эпохи: поэты Державин и Сумароков, президент Академии наук Дашкова и многие другие. Екатерина была очень недовольна этим. Она писала: «Если крепостного нельзя признать персоною, следовательно, он не человек; но его скотом извольте признавать, что к немалой славе и человеколюбию от всего света нам приписано будет. Все, что следует о рабе, есть следствие сего богоугодного положения и совершенно для скотины и скотиною делано». Ясно, что, обзывая крепостников «скотинами», Екатерина желала освобождения крестьян. «Чем больше над крестьянином притеснителей, тем хуже для него и для земледелия. Великий двигатель земледелия - свобода и собственность», - писала она. Екатерина назначила сумму в 1000 червонцев в награду за лучшее сочинение об отмене крепостного права. Впервые в России с высоты царского трона заговорили об освобождении крестьян, и этот вопрос стал на повестку дня. Но тогда страна не созрела для этого. Увлечение благородными идеями не затмевало от Екатерины реальных экономических отношений, которые служат почвой политического устройства государства. Чтобы обеспечить благополучие крестьян, нужно было думать не только о личной свободе, но и об их материальном положении, о собственности на землю, об обеспечении их труда. В Соборном уложении царя Алексея Михайловича есть удивительная статья, в которой закон грозит кнутом и ссылкой на Лену свободному человеку, вступившему в личную зависимость от другого. Чтобы пресечь распространенное явление - отдавать себя и свой труд в распоряжение другого в обмен на ссуду, землю, защиту, отец Петра I вынужден был одно из самых ценных прав человека - его свободу - защищать от него самого угрозой сурового наказания. Екатерина, конечно, все это учитывала. Вопросы собственности на землю и через 100 лет правнуком Екатерины не смогли быть удовлетворительно разрешены при отмене крепостного права. А обосновывая свою знаменитую аграрную реформу, Столыпин ссылался на опыт Екатерины: «Ведь раздача земли при Екатерине Великой оправдывалась необходимостью заселения громадных незаселенных пространств, и тут была государственная мысль».

Екатерина не вводила ни либеральной конституции, ни новых учреждений, если сознавала, что этому не соответствуют экономические и политические отношения внутри страны, не выработался соответствующий менталитет общества. Свобода и просвещение не даются как милостыня, а приобретаются развитием и сознанием самого общества, зарабатываются собственным трудом.

Екатерина не стремилась добиться последствий раньше причин, которые должны к ним привести. Необходимо «умы людские к тому приуготовить». В этом заключался ее по-европейски прагматичный, рациональный подход к реформам. Екатерина, приехав к нам из Европы, уже по одному этому не могла страдать комплексом неполноценности перед европейцами, относиться к Европе с особым пиететом и уж тем более ради европейских теоретических идей радикально разрушать исторически сложившиеся основы русского государственного строя. «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочие медлительнее в исполнении и многое множество страстей разных в себе имеют, которые все к раздроблению власти и силы влекут», - писала она. А Дидро, который был у нее в гостях, она говорила: «Я вполне понимаю ваши великие начала, только с ними хорошо писать книги, но плохо действовать. Вы имеете дело с бумагой, которая все терпит, а я, бедная императрица, тружусь для простых смертных, которые почувствительнее и пощекотливее бумаги». И все же своим методичным, последовательным, постепенным реформированием страны, без чрезмерного напряжения народных сил, она добилась такого величия и благоденствия России, какого не добивался ни один ее правитель.

Пушкин еще по свежим преданиям писал: «Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали». Именно такой она предстает в «Капитанской дочке», в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» Гоголя и в народных преданиях. Несомненно, это отражает общее впечатление о Екатерине Великой - Матери Отечества. В народном сознании она осталась самой справедливой и попечительной государыней.

В истории России никогда не было, чтобы ближайшее окружение трона чувствовало себя так свободно, непринужденно и даже дерзко. Разве можно было этих дворян называть холопами государыни? Это были свободные, смелые, честолюбивые люди, которые считали, что для них нет никаких преград. Поощряемые Екатериной, стараясь отличиться, завоевать ее благосклонность и любовь, они свершили много полезных дел для России. Самым известным, оказавшим наибольшее влияние на судьбу страны и самой Екатерины был потомок бедного мелкопоместного дворянина Потемкин, с которым императрица тайно сочеталась браком. Потемкин был энергичен и отважен. «Я вовсе не хочу быть вашей содержанкой. Я хочу работать для славы России и своей собственной и смею надеяться, что способен к этому не хуже других», - говорил он императрице. Взаимоотношения этих людей характеризует их личная переписка. Вот как заканчивала Екатерина письмо к Потемкину, в котором она исповедовалась своему подданному в прошлых сердечных увлечениях: «Ну, Господин Богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих. Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила с молода мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет *ыть ни на час охотно *ез лю*ви а если хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».

По словам современников, Екатерина всегда сохраняла достоинство самодержицы российской и «чуть ли не целого мира». Это был расцвет дворянской аристократической эпохи, легкомысленной и мудрой, без всякой рефлексии. Люди той эпохи были фанатами России, но они не противопоставляли ее Европе, не делились на западников и славянофилов, потому что не комплексовали перед Европой, а считали себя «чуть ли не первыми людьми в Европе». Они готовы были не задумываясь умереть за Россию, хотя безумно любили жизнь и наслаждались ею сверх всякой меры. Они сильно отличались как от своих предков, так и от россиян последующих двух веков, когда тургеневский Базаров говорил, что «русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения». В екатерининскую эпоху россияне нравились сами себе. Карамзин, переживший после смерти Екатерины еще двух императоров, писал, что Россия «в это деятельное царствование, которого главною целью было народное просвещение, столь преобразовалась, возвысилась духом, созрела умом, что отцы наши, если бы они теперь воскресли, не узнали бы ее».

Развилась литература, и особенно поэзия. Сама Екатерина овладела русским языком и часто писала на нем. Обойтись без книги и пера ей было так же трудно, как Петру I без топора и токарного станка. Ее литературные труды составили 12 академических томов. Это политические памфлеты и пьесы, детские сказки и «Житие Сергия Радонежского». Она же написала первую популярную книгу по русской истории - «Записки касательно русской истории».

В эту просвещенную эпоху выковался русский литературный язык, в чем большая заслуга Карамзина. Увенчал же дело созидания языка гений Пушкина, который стал поэтическим выразителем того блестящего времени - если не хронологически, то по существу. Недаром некоторые современники Пушкина, например писатель и историк Полевой, считали его отсталым. Пушкин как бы опоздал родиться (через два с половиной года после смерти Екатерины) и чувствовал себя чужим в николаевской эпохе апатии и уныния, такой контрастной его блистательной вдохновенной поэзии, созвучной атмосфере екатерининского времени. Этим объясняются слова Блока: «Пушкина убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура». Может быть, секрет особой, непреходящей любви к Пушкину кроется в том, что мы, не отдавая себе отчета, восхищаемся чудесной атмосферой той эпохи, последним из могикан которой оставался «наше все» и которой нам сейчас так недостает?

В золотой век Екатерины расцвели все виды искусств, и не только из-за приезда европейских знаменитостей. Появилась целая плеяда выдающихся отечественных архитекторов, скульпторов, художников: Казаков и Баженов, Шубин и Гордеев, Рокотов и Левицкий и многие, многие другие таланты. Екатерину часто сравнивали с Минервой - покровительницей искусств.

Екатерина оставалась «с душой республиканской», как она сама себя неоднократно характеризовала. Императрица не приняла участия в подавлении Французской революции и отказала Суворову в его просьбе отпустить его в армию антифранцузской коалиции. Воспитатель любимых внуков Екатерины Лагарп, которого она звала «месье якобинец», оставался на своем посту, будучи приверженцем революции. Его воспитанник, будущий император Александр I, признавался князю Чарторыйскому, что «принимает сердечное участие во Французской революции и ненавидит деспотизм во всяком его проявлении». Лагарп, естественно, вызывал ненависть французских эмигрантов при петербургском дворе. Однажды, когда они восхваляли порядки дореволюционной Франции, великий князь Константин Павлович - другой воспитанник Лагарпа - прервал их, аргументированно опровергая услышанное, к удовольствию Екатерины.

Сказанное, казалось бы, входит в противоречие с разгоном Екатериной масонских лож и ссылкой входивших в них русских интеллектуалов, в том числе Новикова, ее давнего оппонента, к которому она ранее относилась снисходительно. Но объяснение этому весьма прозаично. Масоны, идеализировавшие Павла, тайно приняли его в масонскую ложу, и Екатерина стала видеть в масонах заговорщиков, которые ставят своей целью свергнуть ее и возвести на престол ее сына, который по закону имел на него больше прав, чем она. По восшествии на престол Павел, естественно, сразу вернул их из ссылки.

Подчеркивая, что свобода - не вольница, не анархия, Екатерина приводила слова великого гуманиста Руссо: «Законы свободы более строги, чем жестокий произвол царей».

Ключевский обращает внимание на одну черту в записках современников Екатерины, ее переживших: «Когда они отрывались от привычных вседневных явлений своего быта и пытались обыкновенно по поводу смерти Екатерины бросить общий взгляд на ее век, отдать себе отчет в его значении, их мысль как бы невольно переносилась в другой, высший порядок представлений, и тогда они начинали говорить о всесветной славе Екатерины, о мировой роли России, о национальном достоинстве и народной гордости, об общем подъеме русского духа. Такое впечатление было небывалым явлением в нашей истории. Ни одно царствование, даже царствование Петра Великого, не оставило такого энтузиастического впечатления в о*ществе. Блестящий век, покрывший Россию бессмертной, всесветной славой ее властительницы, время героев и героических дел, эпоха широкого, небывалого размаха русских сил, изумившего и напугавшего вселенную».

Последующие два столетия

Последующие два столетия оказались полной противоположностью екатерининской эпохе: поражения, внешнеполитические унижения, революции, территориальные разделы, несбывшиеся надежды, горькие разочарования. Не спасла Россию от унизительного поражения в Крымской войне и официальная национальная идея - «православие, самодержавие, народность». Россия проиграла и другую войну менее мощной, чем она, державе - Японии. Парадоксальный факт: Россия умудрилась потерпеть поражение в Первой мировой войне, тогда как союзники России в ней победили. Проданные за бесценок Советским Союзом шедевры созданного Екатериной Эрмитажа послужили основой вашингтонской Национальной галереи, а победа во Второй мировой войне досталась России немыслимыми потерями. Наконец, распад Советского Союза - преемника Российской империи... Все это породило пессимизм и теории о неизбежной судьбе России плестись в хвосте цивилизованного мира, оставаться второстепенной державой. Но екатерининская эпоха - время изумительной энергии русского народа, увенчанное счастливыми достижениями и успехами, громом побед и литавр, - убедительно опровергает все эти теории. Судьба России сложилась так, что она оказалась между Европой и Азией, но именно европейский стиль правления Екатерины Великой оказался самым эффективным для нас. Екатерина не переносила слепо в Россию Европу, а по-европейски рационально реформировала страну, сообразуясь с российской действительностью. Она, как никто другой, сумела раскрыть потенциальные возможности русского народа и оказать огромное влияние на формирование его национального самосознания, национального самоуважения. Вяземский писал, что английский министр, присутствовавший на похоронах Екатерины, сказал: «Хоронят Россию». И он оказался провидцем - такой блистательной России больше не было.

В России как нигде важны личные качества человека, стоящего во главе страны.

Новая Россия

Глубокая апатия охватила русских в результате неудавшейся перестройки в конце ХХ века. Чернуха захлестнула СМИ, и россияне, о которых Достоевский сказал, что мы «все нигилисты», подсели на этот наркотик. Сверлящие мозг осознание несправедливости жизни и низкий уровень национального самоуважения наряду с жизненными реалиями (стремительным падением курса рубля, обнищанием населения, сокращением объема ВВП, утратой страной своего статуса) стали угрожать самому демократическому процессу в государстве. Это показали события октября 1993-го и августа 1998-го. В нищей деморализованной стране демократию не построить. Весь мир с тревогой следил и не знал, как помочь России, обладающей к тому же еще мощными ядерными зарядами...

Можно сколько угодно называть путинский режим авторитарным, но Путина выбрали россияне, и они его всецело поддерживают. Он стал моральным лидером в деморализованной стране. Он спас демократию в России, покончив с социальным беспределом и беспорядочной приватизацией. Действия Путина способствовали созданию экономических предпосылок для дальнейшего уверенного и стабильного процветания демократии. Страна восемь лет подряд демонстрировала устойчивый экономический рост почти в 7 процентов. И хотя это достижение отчасти стало результатом высоких цен на энергоносители, проводимая Путиным макроэкономическая политика была чрезвычайно разумной и успешной. Путин собрал завидную казну с самыми большими в мире резервами валюты на душу населения, попутно почти целиком выплатив государственный долг. Россия стала шестым по объемам потребительским рынком Европы и самым большим автомобильным.

Мировые лидеры и СМИ пели Путину дифирамбы, один из которых приводится в начале статьи. Даже завзятый русофоб Бжезинский вынужден был с досадой констатировать: «Какое место отведет история в своем пантеоне человеку, которого американский президент однажды назвал «родственной душой», в честь которого английская королева устроила торжественный банкет в Букингемском дворце, чей день рождения президент Франции желал официально отпраздновать в рамках встречи, где по идее должны были участвовать только представители стран НАТО, человеку, которому удалось «купить с потрохами» бывшего германского канцлера, сделав его деловым партнером, которому бывший итальянский премьер чуть ли не кланялся в пояс? Низкопоклонство западной прессы, сопровождавшее стремительное превращение Путина в мировую знаменитость, вознесло его на такой пьедестал, на котором не оказывался ни один российский лидер в истории - даже Александра I после победы над Наполеоном восторженные дамы в лондонских, парижских и венских салонах не превозносили с таким пылом».

Подняв страну, Путин, естественно, стал восстанавливать и традиционный статус России как великой державы, отказавшись послушно следовать в фарватере Запада. Это почему-то вызвало разочарование в нем на Западе, и его стали обвинять во всех грехах. Но он никогда не обещал ублажать Запад и неоднократно подчеркивал, что русские установили демократию для себя, а не для Запада, и такую, какую они могут сегодня переварить.

Главное, чего сейчас недостает россиянам, так это энтузиазма и энергетики екатерининской эпохи, без которых немыслимы были бы блестящие победы Суворова, Румянцева, Ушакова и многих других «екатерининских орлов». Без такого энтузиазма и без такой энергетики невозможен был бы тогда могучий рывок в экономике, просвещении, культуре, и в результате в XXI веке России трудно было бы стать конкурентоспособным государством. Если людям постоянно твердят о недостатках, они падают духом, опускают руки и свыкаются с этим. И наоборот, когда людям указывают на их достоинства (что постоянно делала Екатерина), они стараются в оправдание оказанной чести подтвердить их делом. «Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою. Я это знаю по опыту царствования», - не уставала подчеркивать Екатерина. Она всегда стремилась усилить впечатление и создать настроение, без которого победы и достижения не произвели бы на общество такого сильного впечатления.

Никакие реформы не удадутся без перевоспитания самого человека, его души и сознания. Однако перестройка менталитета идет медленно. Огонь критики должен озарять путь, а не сжигать душу, не уничтожать мотивацию людей к успеху. Наши политики - странные люди: они озаботились улучшением имиджа страны за рубежом, но их мало волнует настрой граждан внутри страны. По степени удовлетворенности своей работой русские занимают последнее место в мире. Изменив этот менталитет, мы получим значительный подъем производительности труда.

Можно постоянно взывать о необходимости развития малого и среднего бизнеса, но до сих пор не найти ни в СМИ, ни в выступлениях политиков ярких позитивных примеров предпринимательской деятельности. Нужны примеры «стахановцев» малого и среднего бизнеса, которых в стране много, учитывая экономический бум, но СМИ их не популяризуют. Чтобы максимально пробудить дух инициативы и творчества, нужно не стесняться использовать лучшие образцы сталинской агитации. Парадоксально, но и сегодня все еще надо иметь чуть ли не гражданское мужество, чтобы положительно высказаться о работе чиновника. Само слово «чиновник» стало в СМИ фактически ругательным и без эпитета «коррумпированный» почти не употребляется, а все это только деморализует людей, которые стали считать, что коррупция - неизбежное и ординарное явление. И уже только треть русских верят, что коррупцию вообще можно обуздать. Государственные деятели всех рангов должны воздержаться от общих разговоров о коррупции, и в то же время все конкретные случаи коррупции, доведенные до суда, должны широко освещаться в СМИ, что покажет эффективность государства, а не его беспомощность. Критике надлежит стать конкретной и конструктивной. Вот тогда она будет выполнять свою позитивную роль.

»Зажги огонь внутри себя» - этот девиз американской зимней Олимпиады в Солт-Лейк-Сити, проходившей после трагедии 11 сентября, нам не мешало бы перенять. Возможно, страстное желание Путина заполучить для своей страны зимнюю Олимпиаду в Сочи объясняется интуитивным желанием сотворить нечто подобное. В XXI веке в конкурентной борьбе победят нации наиболее оптимистичные, наиболее уверенные в себе, и россиянам над этим придется еще много поработать.

Русский народ - Богом избранный народ: только русскому народу Творец даровал такие колоссальные природные ресурсы, в таких объемах и в такой компоновке, каких не имеет ни одно другое государство мира. Сейчас фактически весь мир становится обществом потребления, и значение природных ресурсов и экологии стремительно возрастает.

В этих условиях Россия в перспективе может существовать только как великая держава, которую при гармоничном развитии ее граждан ожидает новый золотой век, или она вообще перестанет существовать