Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Тарр Джудит
 

«Владычица Хан-Гилена», Джудит Тарр

ДЖУДИТ ТАРР

ВЛАДЫЧИЦА ХАН-ГИЛЕНА

1

Элиан! Госпожа-а! Элиан! Сокольничий, чинивший колпак, прервал свое занятие и вопрошающе поднял бровь. Элиан приложила палец к губам. Сладкоголосое щебетание раздалось ближе: - Госпожа! Госпожа, куда же вы подевались? Ваша госпожа матушка... Элиан глубоко вздохнула. Вечно <госпожа матушка>. Она сделала последний стежок и пригладила хохолок из пришитых к колпаку перьев цвета пламени или непотускневшей меди, вздымавшихся над мягкой, выкрашенной в глубокий, светящийся зеленый цвет кожей. Огненный и зеленый - цвета правящего дома Хан-Гилена: зеленый хорошо сочетается с ее пятнистым верхним платьем, а огненный - ничуть неярче, нежели цвет ее волос. Элиан положила колпак в коробку с другими, уже сделанными, и поднялась. Сокольничий молча наблюдал за ней. Он не был немым, ко говорил редко - разве что обращаясь к своим соколам на их собственном диком языке. Вот и сейчас ни он, ни она не проронили ни слова. Но в глазах его светилась предназначавшаяся ей улыбка. В соколятне за рабочей комнатой отдыхали на жердочках ловчие птицы с надетыми на головы колпаками: маленькие красновато-коричневые соколы дам и слуг; серые красавцы рыцарей, все в геральдических колпаках; красный ястреб ее брата, метавшийся в своей тюрьме, потому что еще совсем молод и только недавно испытан в деле; а в отдельных роскошных <покоях> - белый орел, который не садился на руку ни к кому, кроме князя, ее отца. Ее собственный сокол дремал рядом с птицей брата. Хоть он был и поменьше, но его скоростным качествам позавидовал бы и орел: это был золотистый сокол с севера. Отцовский подарок на прошлый день рождения. Он был пойман незадолго до этого. Скоро придет время для испытания, первой свободной охоты, когда птица выбирает, вернуться ли на руку дрессировщику или улететь на волю. Элиан задержалась, чтобы пощекотать пером его слегка поблескивающую спину. Сокол пробудился от сна, крепче ухватился за жердочку и чуть повернул закрытую колпаком голову. - Госпожа! Хлопанье крыльев и яростные птичьи крики огласили соколятню. Только орел остался невозмутим. Орел да еще сокол Элиан, который лишь приоткрыл клюв и зашипел. В сопровождении двух помощников из рабочей комнаты вышел сокольничий. Не говоря ни слова, они принялись успокаивать своих питомцев. Виновница переполоха не обратила на шум ни малейшего внимания. Деликатно сморщив носик от запаха соколятни и приподняв повыше юбки, полненькая и хорошенькая, она удивительно соответствовала своему голосу. - Госпожа, вы только посмотрите на себя! Что скажут их высочество... Но Элиан уже прошмыгнула мимо, едва не опрокинув ее в грязь.

Княгиня Хан-Гилена восседала со своими дамами в беседке из живой зелени, облаченная в зеленую с золотым мантию и с золотым обручем на голове. У нее на коленях лежала полузаконченная вышивка, одна из дам перебирала струны лютни. Княгиня молча созерцала свою дочь. Элиан держалась прямо и не опускала голову, хотя чрезвычайно тягостно было осознавать, что вид у нее в самом деле жалкий. Верхнее платье с чужого плеча, платье брата: старое-престарое, потертое, оно к тому же было очень велико ей. Рубашка, штаны и сапожки приходились впору, но остро нуждались в том, чтобы их выстирали и почистили. С собой она принесла хотя и слабый, но вполне ощутимый запах конюшен, <сдобренный> ароматом соколятни. Короче говоря, позор. Княгиня отвела взгляд от Элиан, чтобы сделать еще один стежок на вышиваемом ею цветке. Будучи в свое время самой красивой женщиной в Сариосе, княжестве своего отца, она и в Хан-Гиленз оставалась прелестнейшей: ухоженная кожа цвета меда, чарующе раскосые удлиненные темные глаза с тонкими дугами бровей; волосы под вуалькой отливали бронзой с вкраплениями золота. Единственный недостаток ее внешности - излишне подчеркнутый, чересчур упрямый подбородок - лишь усиливал ее красоту. Не будь он таким, княгиню можно было бы назвать просто симпатичной, с ним же она была восхитительна. Наконец она заговорила: - Мы разыскиваем тебя с самого утра. - Я каталась верхом. - Элиан знала, что, несмотря на все старания, ее слова прозвучали мрачно. - Потом часик посидела с сокольничим. Вы не надолго меня задержите, матушка? Сегодня прибывают послы из Асаниана, и перед этим папа собирает совет. Он попросил меня... - Уступая твоей просьбе. - Голос княгини был нежен, но непреклонен. Он самый терпимый из всех отцов. Но даже ему не очень-то понравилось бы видеть тебя такой. Элиан с трудом поборола желание поплотнее запахнуть верхнее платье. - Я не собираюсь отправляться на совет в подобном виде, моя госпожа. - Позволь нам надеяться, что действительно не собираешься, - сказала княгиня. - Как я слышала, иногда ты щеголяешь в наряде еще менее приличном, чем этот. В бриджах, сапогах и с кинжалом. - Княгиня продолжала заниматься вышиванием, и каждое слово, слетавшее с ее уст, было столь же тщательно подобрано и просчитано, как. движение иглы. Когда ты была ребенком, я терпела это, тем более что и отец, казалось, поощрял твои выходки. Кое-кто даже находил это очаровательным: своенравная владычица Хан-Гилена пошла по стопам своих братьев и настаивает, чтобы ее научили тому, чему учили их. Ты освоила науку поединка, соколиной охоты, дикой верховой езды; ты умеешь читать, писать, говорить на полудюжине языков. Ты овладела всеми искусствами, которыми подобает владеть Пришву Гилена. - И искусствами принцессы - тоже! - вырвалось у Элиан. - Я умею шить. Прилично танцую. Умею играть на маленькой арфе, на большой арфе и на лютне. Я знаю множество песен, одна другой лучше, которые как нельзя к месту будут в дамской беседке. - А также массу других, на редкость подходящих для караульного помещения. - Княгиня опустила вышивку и сложила на ней руки. - Дочь моя, вот уже три года, как ты стала взрослой. В твоем возрасте я уже два года была женой и почти три сезона - матерью. - И всегда, - пробормотала Элиан, - идеальной женщиной. Княгиня улыбнулась, немного удивив ее. - Нет, доченька, я слыла отчаянным сорванцом. Но у меня не было ни такого безрассудно любящего отца, ни закрывающей на все глаза матери. Когда подошло время, мне пришлось надеть платье, заплести волосы и пойти под венец с человеком, которого моя семья подыскала мне в мужья. Мне повезло. Он оказался всего на десять лет старше, был миловиден и добр ко мне. Мужчина, выбранный для моей сестры, не обладал ни одним из этих достоинств. Руки у Элиан были сжаты в кулаки. Усилием воли она сохраняла спокойствие в голосе - спокойствие, граничившее с безразличием. - Мне нужен совсем другой поклонник. - Действительно. - Терпение княгини было неистощимо. - Такой, к кому бы ты относилась хоть с намеком на учтивость. - А разве прежде я была неучтива? Княгиня глубоко вздохнула, впервые выказав раздражение. - Ты была... вежлива, да. С исключительной вежливостью ты отправилась верхом вместе с лордом Узианом Охотником, завалила по два оленя на каждого добытого им и убила кабана, который мог бы его растерзать. Ты спасла ему жизнь - он вспомнил о том, что уже помолвлен, и уехал. Когда два барона Иншаи были готовы сразиться за твою руку, ты самым вежливым образом примирила их, предложив свою руку тому, кто одержит победу в схватке с тобой. Ты нанесла поражение им обоим, а потому о сватовстве больше и речи не могло быть. Затем я взывала к твоей учтивости, когда на горизонте появился князь Коморион. А его хлебом не корми - дай только поспорить, и ты втянула его в дискуссию и разделала так, что после этого он удалился в Братство серых монахов и отказался от всех прав на княжество. - Он и так уже был больше чем наполовину монах, - огрызнулась Элиан. - У меня нет ни малейшего желания выходить замуж за святошу. - Кажется, у тебя вообще нет ни малейшего желания выходить замуж. Элиан открыла было рот, но княгиня продолжала: - Ты дочь Красного князя, владычица Хан-Гилена. До сих пор ты могла вести себя как тебе вздумается лишь потому, что отец любит тебя до безумия; я тоже способна понять, как сладка свобода. Однако ты уже больше не ребенок. Наступает пора, когда ты становишься женщиной не только физически. - Я выйду замуж, - осторожно подбирая слова, ответила Элиан, - когда встречу мужчину, который мог бы встать рядом со мной. Который не удерет в бешенстве, когда я возьму над ним верх; который будет способен хотя бы время от времени одерживать верх надо мной. Я выйду замуж за равного мне, матушка. За короля. - В таком случае будет лучше, если ты найдешь его поскорее. - Вместо нежности в голосе княгини прозвучала сталь. - Сегодня из Асаниана прибывает с посольством Высокий принц Зиад-Илариос, наследник трона Золотой Империи. В своем послании он указал, что приезжает не только для того, чтобы заключить новый сильный альянс с Хан-Гиленом; ему было бы чрезвычайно приятно подкрепить этот альянс брачным союзом с Цветком Юга. Элиан никогда не ощущала себя цветком, разве что цветком пламени, пожирающим себя собственным огнем. - А если мне это вовсе не чрезвычайно приятно? - Я Добьюсь, чтобы стало приятно. - Княгиня подняла ухоженную руку. - Киери, проводи госпожу в ее покои. Она будет готовиться к встрече с принцем.

Все время, пока придворные дамы хлопотали вокруг, Элиан оставалась молчалива и безучастна. Они искупали ее и надушили, а теперь облачали в тщательно продуманный наряд гиленской принцессы. Высокое зеркало, как бы поддразнивая, позволяло ей рассмотреть себя во всей красе. Да, это уже не та миловидная девчушка - неловкая, неуклюжая, одни руки и ноги да еще глаза. Став взрослой, Элиан как-то вдруг изменилась. Неловкость превратилась в ошеломляющую грациозность, худоба - в стройность, а угловатость - в соблазнительные формы, что надолго приковывали взгляды мужчин. И ее лицо, скуластое, большеглазое, с медовой кожей матери, обрамленное огненно-рыжими волосами отца, стало слишком необычным, чтобы назвать его просто хорошеньким. Взглянув на него в первый раз, люди находили его интересным, взглянув в другой повнимательнее, заявляли: <Она красавица>. Элиан сердито рассматривала свое лицо. На нее натянули платье, и одна из служанок принялась украшать госпожу золотом и драгоценностями, в то время как другая трудилась над ее волосами, заставляя их на девичий манер, свободно и вольготно, опускаться госпоже до колен. Третья служанка умелыми руками начала осторожно наносить краску на лицо принцессы: розово-медовую - на губы, медово-розовую - на щеки, слабую позолоту вокруг глаз. Тихий свист, перекрывший сопение возившейся с гребнем служанки, вывел Элиан из забытья. В глазах ее промелькнул смех, но они вновь приобрели свирепое выражение, когда перед ней на колени бросился ее брат Халенан. - О прекраснейшая из прекраснейших! - выспренно воскликнул он. Как мое сердце заждалось тебя! Она замахнулась на него кулачком - он с хохотом увернулся и вскочил. Брат Элиан был высок и строен и походил на нее так, как только может походить мужчина. В отличие от большинства мужчин Ста Царств, которые считали бороды уродливыми и сбривали или выщипывали их, Халенан своей растительности не стыдился и позволял ей обрамлять лицо. В результате он , стал выглядеть сногсшибательно лихим и еще более возмутительно красивым, чем когда-либо. - Ты и так все это прекрасно знаешь, - сказала Элиан, дергая его за бороду. - Ой, женщина! У тебя тяжелая рука. И ты так прекрасна, что сам бог мог бы вздыхать по тебе. Готовишься растопить сердца всего отцовского совета? - Если матушка не отступится, - мрачно ответила Элиан, - мне будет уготован подарочек получше. Принц Зиад-Илариос прибыл осмотреть товар. Глаза Халенана засмеялись. - Да, я об этом наслышан. И потому-то твоя ярость столь жгуча, что едва не обожгла меня даже в покоях моей жены? - Вряд ли тебе нужна там чья-либо помощь, - парировала она. Он заулыбался. - Я нахожу брак делом более чем благоприятным, даже состоя в нем вот уже пять лет. - Неужели? Элиан подумала о двух сыновьях Халенана и о его жене, с безмятежным спокойствием ожидающей в своем будуаре появления их сестры. В свое время эта любовная парочка шокировала весь Хан-Гилен, потому что невестой принца оказалась не знатная особа и не красавица, а широкобедрая, с приятным личиком и чрезвычайно здравомыслящая дочь какого-то захудалого барона. Казалось, она лишь на какое-то время перенеслась из поместья своего отца во дворец наследника Красного князя, и то, что она по сию пору оставалась здесь, вызывало лавину сплетен при дворе высокородные дамы тщетно ждали, когда же она надоест своему красавцу мужу. Резким жестом Элиан отпустила служанок. Когда последняя шелковая юбка скрылась за дверью, она обернулась к брату. - Ты знаешь, почему я не могу сделать то, о чем просит матушка. - Я знаю, почему ты думаешь, что не можешь. - Я дала слово, - сказала Элиан. - Слово ребенка. - Слово владычицы Хан-Гилена. Халенан взял ее за плечи, словно желая встряхнуть. - Лиа, тебе было всего восемь лет. - А ему пятнадцать, - нетерпеливо закончила она за него. - И он был моим братом по всему, но не по крови, и находилось немало людей, утверждавших, что он слишком много о себе воображает, поскольку никто не может быть сыном бога и уж тем более сыном Солнца. И кто бы он ни был полубог или же человек, - он по праву наследовал чужеземное королевство, а когда подошло время, провозгласил его своим. Он должен был уехать, а я - остаться. Но я обещала ему: придет мое время, и я приеду сражаться вместе с ним. Потому что мать оставила ему королевство, но отец завещал ему править всем миром. Халенан открыл было рот, но потом передумал. Если бы он не был так добр, то сказал бы то, о чем старался не думать. Эта мысль была достаточно жестокой, чтобы допустить ее между теми, кто рожден и воспитан быть магами и умеет проникать в чужой разум. Для Мирейна, их сводного брата, сына жрицы и бога, великого мага и воина даже в юности, Элиан была лишь ребенком, за которого не стоило обращать внимания, - сестрой, тенью ходившей за ним по пятам, словно верная собачонка. Где он - там и она. Это явное доказательство его божественного происхождения, молвил как-то один шутник. Кто кроме божьего сына способен вызвать такое непрестанное обожание? А теперь Мирейн - взрослый мужчина, король далекого Янона, и вокруг его имени слагаются легенды. Даже если он помнит Элиан, то скорее не как женщину, верную своему слову, а как ребенка, оплакивавшего уход брата, поклявшегося детской, ни на чем не основанной клятвой, которая куда более хрупка, чем обещание. - Что ты намерена делать? - прямо спросил Халенан. Присоединишься к его гарему в Хан-Яноне? - Рабынь у него хватает, - выпалила Элиан, и щеки ее покраснели. - Я буду сражаться за него, я отдам ему всю свою силу и буду свободна. - А если он изменился? Что тогда, Лиа? Вдруг он стал варваром? Или, что еще хуже, слишком возгордился божественной силой, сокрытой в нем? - Тогда, - произнесла она с твердостью, стоившей ей немалых усилий, я заставлю его вспомнить, кто он на самом деле. Халенан взял сестру за плечи, и она чуть не засмеялась: несмотря на остроту момента, он сделал это осторожно, чтобы не помять платье. Да, женитьба очень повлияла на него. Он посмотрел на нее, шутливо сердясь. - Сестричка, скажи мне правду. Ты делаешь все это только для того, чтобы свести нас с ума? - Я делаю это потому, что не могу иначе. - Удивительно точный ответ. -- Он отпустил ее и вздохнул. - Может быть, в конце концов тебе и придется отправиться к Мирейну. С ним ты сможешь познать чувство, которого тебе не дано познать ни с кем другим. - Я поеду, когда настанет время. - А пока ты даешь от ворот поворот кавалеру за кавалером и даже отцу наотрез отказываешься объяснить почему. - И ты тоже. - Я держу слово. - Глаза их встретились; взгляд Халенана на долю секунды дрогнул. Но он со своим гиленским самообладанием тут же свел все к шутке. - А может, мне и стоит сказать. Матушка бы сразу нашла идеальное решение: брак между тобой и твоей старой любовью. Сто Царств в качестве приданого, трон Аварьяна в качестве супружеского ложа и... Элиан стукнула его что было сил. Рот Халенана закрылся, ко мысли продолжали бежать в том же направлении. Он смеялся над ней. Он всегда смеялся над ней, даже когда она доводила его до белого каления. - Это любовь, - сказал он, - и глупость. А может быть, отчаяние. - За тебя я никогда бы не вышла замуж. Он отвесил в ответ поклон, ничуть не обидевшись. - Пойдем же, о моя завоевательница. Мы опаздываем на совет.

2

Высокий принц Зиад-Илариос низко поклонился владычице Хан-Гилена. Когда он выпрямился, его глаза устремились на нее; долгий и оценивающий, взгляд этот постепенно теплел, выражая одобрение. Элиан ответила на его взгляд с полнейшим безразличием. Принц был очень светлым даже для уроженца запада: волосы его напоминали расплавленное золото, глаза были золотистыми, как у сокола, а кожа - цвета превосходной слоновой кости; хоть ростом он был и не выше принцессы, на его широкие сильные плечи было приятно посмотреть. Пристальный взгляд Элиан, должно быть, смутил принца, и он улыбнулся необыкновенно приятной, как у ребенка, улыбкой. Но ни один ребенок не мог бы похвастаться таким глубоким и богатым по тембру голосом. - Моя госпожа, вы даже прекраснее, чем я мог предположить, судя по песням и живописным портретам. Она питала слабость к приятным голосам, однако жестоко подавила в себе эту слабость. - Право же, ваше высочество, вы мне льстите. Не следовало бы ему снова кланяться. И не следовало бы разговаривать с нею так, как разговаривает обыкновенно большинство мужчин с красивыми женщинами - будто с глупым дитятей. - К несчастью, у меня есть один недостаток, моя госпожа. Я постоянно стремлюсь выразить вслух свои мысли. Вы должны простить меня. Дозволено ли мне будет припасть к вашим прелестным ногам? Не успев сообразить, что делает, Элиан прыснула со смеху. Некоторые говорили, что смех ее похож на перезвон колокольчиков; другие утверждали, что эта ее веселость слишком фривольна для девушки. Теперь все смотрели на нее с некоторой опаской: придворные и даже сам отец, восседавший на троне под золотистым балдахином рядом с княгиней. Князь улыбнулся, и это смягчило суровое выражение его смуглого лица. Элиан перевела взгляд вновь на своего собеседника. О да, он приятный молодой человек. Она хуже него. Он опять заулыбался и, почти не касаясь ее руки, пригласил ее пройти через сверкающую толпу. Элиан приноровилась к его шагу. Никто не рискнул приблизиться к ним, все только наблюдали. - Они нас уже поженили, - сказала Элиан. Принц ускользнул из расставленной ловушки так ловко, как будто ее и не было. - Это удел простых смертных - слагать легенды о своих правителях. Легенда о вас очаровательна, моя госпожа. Мы у себя в Асаниане не можем решить, то ли удивляться, то ли считать это скандалом. Будучи принцессой, вы овладели всеми искусствами, необходимыми принцам; вы предлагаете вашим поклонникам мериться с вами силами, предоставляя им выбирать оружие, и посылаете их подальше, когда обнаруживаете их неумелость. - А каково ваше оружие? - осведомилась Элиан у него. Он едва заметно пожал плечами. -У меня нет оружия. Кроме разве что умещая править. <Королевствовать>, как сказали бы в народе. С этим я справляюсь довольно сносно. - Во всяком случае, на нашем языке вы говорите очень неплохо. - Это лишь часть искусства. Слишком многое в управлении зависит от умения шевелить языком. Даже чересчур многое, может кто-нибудь добавить. - Особенно здесь, в Ста Царствах. - В Золотой Империи та же картина. Мне рассказывали, что вы красноречивы и имеете способность к языкам. - Я люблю поговорить. - Бот и я тоже. Но мудрость так просто не приходит, и человек не может вечно беседовать сам с собой. - Однажды я беседовала с одним философом и положила его на обе лопатки. Он намеревался жениться на мне, а вместо этого обвенчался с одиночеством. - Жалкий выбор. - Вы думаете? Знаете, мой господин, я уже подумываю о том, не принести ли мне такой обет: пусть у меня будет дюжина любовников и ни одного мужа. - При таком разнообразии вы скоро наберетесь опыта. - Вы думаете, наберусь? - Элиан остановилась посреди зала и вцепилась в него взглядом: - А вы... уже? Смех Илариоса был таким же приятным, как и улыбка. - О, давно! У меня дважды по сто восемьдесят наложниц - именно столько положено иметь наследнику трона Асаниана. По одной на каждый день года. Но на мне лежит проклятие постоянства: чтобы наслаждаться, мне нужно полюбить. Так что, как видите, если я буду следовать своей природе, то удовольствуюсь лишь несколькими женщинами. Остальные обречены на слезы и смертельную зависть. Если же я попытаюсь угодить им всем сразу, то вконец ослабею. - И поэтому вы ищете жену. - И поэтому я ищу жену. Женатый человек, как вы знаете, может освободить всех своих наложниц. - Ах, - почти с восторгом произнесла Элиан, - как чисты ваши помыслы! Я уже начинаю бояться, что вы вообще лишены недостатков. - А разве совершенство - это плохо? - Вы невысоки ростом. Это недостаток, но я не сказала бы, что существенный, потому что вы слишком красивы. - В Асаниане я считаюсь высоким. - И красивым? - Как правило, мы не используем это слово, говоря о мужчине. Но да, меня называют привлекательным. У нас такая порода. - В жилах моей матери течет асанианская кровь. - Элиан резко сменила тему, пристально всматриваясь в него своим самым сбивающим с толку взглядом. - Некоторые говорят, что вам не следовало приезжать к нам, что ваши границы окружены и вы нужны вашему отцу там. Илариос вовсе не был смущен. Он переключился на эту тему так же быстро и спокойно. - Гораздо нужнее ему Хан-Гилен и Сто Царств. - Глаза его потемнели. Они по-прежнему были золотистыми, как у сокола, но теперь в них появился божественный, свет. - Вы знаете, что нас беспокоит. - Варвары с севера. - Именно так. Мы никогда не старались покорить их, полагая, что они в своем развитии ушли не намного дальше дикарей и слишком погрязли в собственной родовой вражде, чтобы объединяться против нас. Такими они и остались бы. Но они породили какое-то чудовище, вождя (сам он называет себя королем), который захватил трон одной из северных областей... - Янона, - пробормотала Элиан. - Янона, - быстро взглянув на нее, согласился Илариос. - Он узурпировал власть, объединил кланы и то же самое вознамерился проделать с соседями. Это оказалось легче, чем представлялось. Он выезжал - и по сию пору выезжает - под знаменем Солнца. Его отец, как он заявляет, сам бог, а мать... Он осекся. Насколько Элиан могла судить, его болтливый язык завел хозяина дальше, чем тому хотелось. Она сама закончила за него: - Его мать была жрицей, родившейся в Яноне, но достигшей величайших высот здесь: она стала настоятельницей Храма Аварьяна в Хан-Гилене. Вдобавок ко всему она была еще и пророчицей царства и близко знала его владыку. - Нанеся этот удар, Элиан улыбнулась. - Расскажите мне побольше о ее сыне. - Но... - Принц остановился. Его глаза понимали, что она сделала, и догадывались почему. Они по-ястребиному сверкнули и ощутимо потемнели. Он спокойно сказал: - Ее сын появился в Яноне несколько весен назад. Он был почти ребенком: говорят, он и по сей день юн. Но он оказался умелым полководцем, особенно для варвара, и обладал даром объединять вокруг себя людей. Этому не препятствовало ни его происхождение, о котором он во всеуслышание заявлял, ни его судьба, которую он открывал всякому, кто его слушал. Мир принадлежит ему, провозгласил он. Он родился, чтобы править этим миром. - Просто править? - спросила Элиан. - Э-э, -- протянул Илариос, - он говорит, что это совсем не просто. Он законный наследник Аварьяна, предсказанный правитель. Меч Солнца; он подчинит себе весь мир, он свергнет тьму и закует мир в цепи, он создаст единую нерушимую империю. - Он так сказал? Вы говорили с ним? - Снизойдет ли Сын Солнца до разговора с каким-то принцем Асапиана. - Будь он где-нибудь поблизости, он снизошел бы до этого, - осадила его Элиан. - Вскоре это может произойти. Какими бы сумасшедшими ни были его притязания, как военачальник он очень даже разумен. Располагая армией численностью не больше нашего авангарда, он покорил весь север. Как только зима ослабила свои объятия, он начал угрожать нашим северным соседям. Мы подозреваем, что если он потерпит там неудачу, то двинется дальше на восток и юг-в сторону Ста Царств. - А мы, в свою очередь, подозреваем, что сначала он выступит против нас, надеясь создать с нами альянс и с помощью нашей силы обрушиться на Асаниан? - Вполне возможно, - сказал Илариос. -- Вот поэтому-то я здесь, а не на севере империи. Мы в гораздо большей степени опасаемся союза варвара с вами, нежели самого варвара. - Это был бы убийственный союз, не так ли? Сто Царств - сто раздоров, как гласит поговорка, но при необходимости они могут и объединиться. Не без труда, не надолго, но на время, достаточное для того, чтобы обратить в бегство любого врага. В последний раз это были Девять Городов. Я была совсем маленькой, но помню. А вы уже сражались на войне? Последняя ее колкость встревожила его не более, чем все сказанное ею ранее. - С тех пор как я вышел из детского возраста, не было войн. - А если бы были? - Я пошел бы сражаться. Наследник империи командует ее войсками. - Сын Солнца был воином с самого детства. Он всегда скакал в первых рядах в алом плаще и с алым пером, чтобы все его узнавали. А под ним сам демон в облике боевого коня, столь же ужасного в битве, сколь и умелого. В первый раз за все время принц Илариос нахмурился. - Говорят, он и сам демон, могучий волшебник, способный менять свой облик: он может казаться гигантом даже среди своих северян или карликом, росточком не выше девятидневного младенца. Когда он в своем собственном обличье, смотреть не на что - почти мальчик, к тому же не отличающийся красотой. - Неужели? - Так я слышал. Элиан, наклонив голову, посмотрела на него. - Вы были бы в восторге, если б он был уродлив? - Женщины вздыхают при одной мысли о нем. Молодой, варвар, полубог - как удивительно! Как возбуждающе! - И как возмутительно! В самом деле, вы рождены быть императором: если вы и станете завоевателем, то просто пойдете по дороге отцов. В то же время этот выскочка всего лишь собрал в кулак горные племена - и стал могущественным героем. - У которого хватает богохульства называть Аварьяна своим отцом. Его окрестили Ан-Ш'Эндором - богорожденным Сыном Утра. - Илариос вздохнул и немного укротил свой пыл. - Он, конечно, бахвалится, но, что гораздо важнее, он завоевывает. И слишком много, к нашему сожалению. Мы предпочитаем, чтобы наш мир оставался таким, каков он есть, а не становился таким, каким видит его сумасшедший юнец. - О да, он сумасшедший. Сумасшедший бог. - Элиан улыбнулась, но улыбка эта предназначалась не Илариосу. - При рождении его нарекли Мирейном. Он мой сводный брат. Однажды утром перед рассветом он покинул нас. Я видела, как он уезжал. Мне приятно думать, что я помогла ему, хотя что могла бы сделать маленькая девочка для своего брата, если бы ее отец остановил его? Разве что идти за ним по пятам и стараться не плакать? Напоследок он обнял меня, сказал, чтобы я прекратила хныкать, и пообещал вернуться. А она напоследок повторила свою великую клятву. Но подобные вещи она не будет обсуждать с этим иноземцем. У этого иноземца глаза были яснее, чем у любого другого. И он не был ни магом, ни богом, а всего лишь простым смертным. Эти глаза смотрели на нее и не желали терпеть недомолвок. - А-а, - проникновенно сказал он, - вы любили его. Элиан ответила ударом на удар. - Конечно. Он был таким удивительным, а мне было лишь восемь весен отроду. - Но теперь вы взрослая женщина. Я могу сделать вас императрицей. У нее пересохло в горле. Она попыталась обратить все в шутку. - Ну что вы, принц! Чужеземная королева будет властвовать Золотой Империей? Смирятся ли люди с подобной гнусностью? - Они смирятся со всем, что будет угодно мне! - В его голосе прозвучал металл, обратившийся в золото, когда принц улыбнулся Элиан. - Ваша душа не удовлетворится ролью жены менее высокого ранга, даже самой почитаемой и благородной. Да и я не поставил бы вас так низко. - Мирейн тоже, - дерзко сказала Элиан. - Его я когда-то знала. Вас же не знаю совсем. - Это поправимо, - заявил он. Элиан взглянула на него. Она была потрясена, но сердито взяла себя в руки и вскинула голову. - Ах, вот оно что! Теперь я понимаю. Вы ревнуете к нему. Илариос улыбнулся со всей возможной приятностью. Это было ужасно, потому что в его улыбке не было злого умысла. - Возможно. Он - мечта и воспоминание. Я же здесь, реален и к тому же король по происхождению, хоть и не имею в предках богов. И я знаю, что смогу полюбить вас. - Я думаю, - медленно проговорила она, - что могла бы... очень легко... Он ждал, не решаясь пошевелиться. Но в глазах его сияла надежда. Прекрасных глазах из чистого золота. Он красив, он тот мужчина, которого только может пожелать женщина, даже если она принцесса. Кроме... Кроме... Элиан присела в реверансе, с трудом понимая, что происходит, и, ничего не видя перед собой, выбежала вон.

В покоях Элиан горел ночник. Служанки столпились вокруг нее, но она выгнала их всех и заперла дверь на засов. Скинув с себя наряды и украшения, она смыла краску с лица. Из зеркала смотрели широко раскрытые безумные глаза попавшего в капкан зверя. Да, капкан. Причем превосходно устроенный. Молодой красавец говорил с ней на равных, смотрел на нее своими прекрасными глазами. И пообещал трон. <А почему бы и нет? - спросил где-то в глубине души дьявольский голосок. - Только дурак или ребенок отказался бы от такого>. - Значит, я и то и другое. Элиан встретилась взглядом с отражением в зеркале. Она могла бы принять этого принца и отбыть вместе с ним в Асаниан, облаченная в наряды будущей императрицы. Или же... Или. Мирейн. У нее сдавило горло, и она чудом удержалась, чтобы не заплакать. Все было так просто, вся ее жизнь была заранее размечена и предопределена. Детство потрачено на учебу и накопление сил, и теперь, став взрослой, она вполне может уехать, чтобы быть правой рукой Мирейна. От надоедливых ухажеров ничего не стоило избавиться: ни один из них не был ей ровней. Ни один не мог заставить ее позабыть клятву. Пока не появился этот. У него не только красивое лицо и сладкий голос. Он... весь такой: само совершенство. Он создан для того, чтобы стать ее любовником. - Нет, - процедила Элиан. - Нет. Я недолжна. Я поклялась. <Да, поклялась. Но намерена ли ты исполнить эту клятву? Ты выросла, овладела всеми искусствами, которыми положено владеть принцам; почему же ты не уехала, как велит твой обет?> - Еще не время. <Какой там обет! Ты никогда не уедешь. Это было бы глупостью, и ты это знаешь. Лучше уж принять этого мужчину, который так искренне предлагает себя, и подчиниться, как любая женщина должна подчиняться узам тела>. - Нет, - сказала Элиан. Это был шепот, скорее даже стон. Никакой Илариос не ослепит ее. Что он в сравнении с данным ею словом, которое держит ее уже столько лет? Если она откажется от своего слова, то станет клятвопреступницей: истинной и недостойной прощения. Если она уедет, то лишится Илариоса. И ради чего? Ради детской мечты. Ради мужчины, который теперь стал для нее совсем чужим. Взгляд ее заметался вокруг. Вот знакомая комната, сброшенный на пол наряд, зеркало. Вот ее отражение - мальчишеская, красиво очерченная фигурка с маленькой грудью. Спутанные волосы, яркие, как пламя. Элиан собрала их в руку и откинула с лица. У нее были тонкие черты, но в них чувствовалась сила, как у Халенана в юности. Она не просто хорошенькая, нет. Она красавица. И умница. И по-королевски горда. Сейчас Элиан прокляла все эти свои достоинства. Принц Илариос останется здесь на полный цикл Яркой Луны. Всего лишь час общения с ним перевернул все. Месяц же... На столике лежал кинжал, странно соседствуя с пузырьками духов и красками, футлярами для драгоценностей, гребнями, расческами и помадами. Мужской кинжал, остро заточенный: подарок Хала на день рождения. Элиан собрала волосы одной рукой, а второй потянулась за лезвием. Ради чести и клятвы. Яркая бронза сверкнула, метя в горло, но потом изменила направление. Одно резкое движение, второе, третье... Волосы, точно костер, упали к ее ногам. Посреди этого костра стоял незнакомый мальчик с яркой гривой, доходящей до плеч. Мальчик с явной округлостью груди. Элиан перетянула грудь, чтобы та стала совершенно незаметной под туникой из кожи, которую она надевала для прогулок верхом. В штанах и сапожках, с мечом и кинжалом за поясом и в охотничьей шапочке на голове, она стала точной копией своего брата в юности, вплоть до белозубой улыбки и присущего ему щегольства. Она подавила внезапный приступ дикого смеха. Узнай мать, что она затеяла, Элиан заслужила бы королевскую порку без оглядки на ее возраст.

Хан-Гиленский дворец был древний, большой и запутанный. Когда Элиан была еще маленькой, то подговорила братьев поискать ходы, о которых никто не знал. Один из таких ходов начинался в ее покоях. Однажды она уже воспользовалась им, потому что он вел почти к самым почтовым воротам, рядом с которыми была запирающаяся на засов калитка, - тогда Мирейн надул княжескую стражу и исчез на севере. Теперь она шла по его следам, без света, как и он, замерзшая и дрожащая - точь-в-точь как тогда. Местами ход сужался, и ей приходилось пробираться боком; иногда потолок опускался так низко, что оставалось лишь ползти на четвереньках. Пыль душила ее, какие-то маленькие твари летели ей наперерез. Не раз и не два Элиан останавливалась. Ведь она может и не делать этого. Еще слишком рано. Уже слишком поздно. Она должна. Элиан произнесла это слово вслух, отправив эхо в долгое путешествие: - Я должна. Остриженные волосы щекотали лицо. Она убрала их назад, стиснула зубы и продолжала путь.

Поскольку в городе гостил принц Асаниана, охранялись даже почтовые ворота. Элиан притаилась в тени, наблюдая за одиноким вооруженным стражником. Оттуда, где он стоял - а над головой у него горел факел, были отлично видны и ворота, и подходы к ним, включая потайную запирающуюся на засов калитку. Несмотря на малозначительность своего поста, стражник усердно его охранял. Он был начеку, бродил взад-вперед в круге света, бряцая мечом в ножнах. Элиан прикусила нижнюю губу. То, что она должна сделать, находится под запретом. Даже больше чем под запретом. Вне закона. Как и все, что она делала в эту безумную ночь. Элиан осторожно перевела дыхание. Стражник ничего не услышал. Очень тщательно она сосредоточилась на необходимости миновать ворота. Еще более тщательно и осторожно она сняла один за другим свои внутренние заслоны. Не так много, чтобы стать доступной любой чужой силе, но и не так мало, чтобы ее собственная сила оставалась связанной и бесполезной. На краю сознания закопошился целый ворох мыслей, неразличимых и неясных. Но одна из них была ближе других, ярче. Мало-помалу Элиан удалось сосредоточиться на ней; <Оставайся спокойным и смотри. Никто не пройдет. Все тихо; все так и останется. Вся опасность спит>. Стражник замедлил шаг, положил руку на рукоятку меча и остановился рядом с факелом. Глаза его обшаривали круг света. Они не увидели ничего. Даже фигурки, которая вышла из тени и прошла мимо, ступая мягко, но не таясь. Тьма снова поглотила ее, а разум стражника, освободившись, не сохранил ни малейшего воспоминания о чьем-либо воздействии.

В конце потайного подземного хода, начинавшегося от секретной калитки, появился свет звезд и свежий воздух. Но тут дорогу Элиан преградила чья-то тень. И это в двух шагах от свободы... Элиан оскалилась и выхватила кинжал. Длинные сильные пальцы обхватили ее запястье, заставляя вложить кинжал обратно в ножны. - Сестра, - сказал Халенан, - нет никакой необходимости меня убивать. Вздумай она бороться с ним, он бы победил: он был сильнее, к тому же его обучали те же самые учителя, что и ее. Поэтому она не шелохнулась. Халенан отпустил ее. Элиан не пыталась сопротивляться. Глаза ее встретились с его глазами, впились в них. Он сдастся. Он позволит ей пройти. Он... В сумраке тихо прозвучал его голос: - Ты забылась, Лиа. Эти штучки проходят лишь с теми, кто не владеет даром проникновения в чужой разум. Я к их числу не отношусь. - Я не хочу возвращаться, - хрипло проговорила она. Он вывел ее из туннеля под свет звезд. Взошла Ясная Луна, и света было достаточно для их привычных к темноте глаз. Халенан провел рукой по ее обрезанным волосам. - Выходит, на этот раз ты решилась. Неужели асанианец внушил тебе такое отвращение? - Нет. Меня потянуло к нему. - У Элиан застучали зубы, и она крепко сжала челюсти. - Я не хочу возвращаться, Хал. Не могу. - Он приподнял бровь, и она заторопилась, пока он не завел старую песню: <Мирейн скачет на юг. Я перехвачу его. до того, как он вторгнется на землю Ста Царств. Если он хочет причинить нам страдания, я остановлю его>. - Я не хочу, чтобы он воевал с нашими людьми. - С чего ты взяла, что сможешь его отговорить? - А с чего ты взял, что не смогу? Он набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. - Матери твое поведение будет более чем неприятно. Отца ты глубоко огорчишь. Принц Илариос... - Принц Илариос озабочен только тем, чтобы заключить союз, который ему жизненно важен. Отпусти меня, Хал. - Я тебя не держу. Он сделал шаг в сторону. За ним в лунном свете топталась какая-то тень. Теплое дыхание коснулось щеки Элиан: это ее собственная рыжая кобыла ткнулась ей в ухо. Кобыла была взнуздана и оседлана. На седле Элиан обнаружила знакомые предметы - лук и колчан, полный стрел. У нее на глазах выступили слезы. Она яростно смахнула их. Халенан стоял рядом в ожидании. Элиан подумала, что его следовало бы поколотить. За то, что он знал, черт его побери. За то, что помог ей. Она крепко обняла брата. - Передай Мирейну привет от меня, - сказал он, и это прозвучало вовсе не так беззаботно, как ему хотелось бы. - И скажи ему... - Голос его стал более грубым. - Скажи этому чертову дураку, что если он и ступит на мои земли, то пусть сделает это как друг, иначе, хоть он и божий сын, я насажу его голову на свое копье. - Я скажу ему, - пообещала она. - Сделай одолжение. Халенан переплел пальцы рук; она оперлась на них ногой и легко вскочила в седло. Не успела она подобрать поводья, как брат исчез, растворился во тьме туннеля.

3

Элиан уже не оглядывалась назад. Оставив Ясную Луну по правую руку, она повернула на север. Она быстро скакала по дороге, доверившись темноте и своей кобылке. Одинокие всадники в мирном Хан-Гилене были довольно-таки обыденным явлением: путешественники, гонцы, посыльные князя. Насчет погони Элиан не беспокоилась: об этом позаботится Халенан. Первые проблески зари застали Элиан на лесистом склоне холма в созерцании оставшегося далеко позади родного города. На самой высокой башне храма Солнца догорал огонь, зажигаемый на ночь. Элиан почудилось, будто она слышит перезвон проснувшихся колоколов и высокие голоса жриц, взывающих к богу. Она с трудом проглотила вставший в горле комок. Мир внезапно стал очень широким, а дорога - очень узкой, и на другом ее конце беглянку ждал плен. Восток, запад, юг - всюду, кроме севера, она была бы свободна. Кобылка забеспокоилась, почувствовав неожиданно натянувшиеся поводья. Элиан резко развернула ее и пустила ее в галоп. На север, прочь от асанианца. На север, во имя исполнения клятвы. На восходе солнца кобыла перешла на шаг. Склон холма и лес скрыли город из виду. Элиан задремала в седле. Кобыла споткнулась, и Элиан тут же пришла в себя. На мгновение память отказала ей, и она стала лихорадочно озираться вокруг. Кобыла, ощутив замешательство хозяйки, остановилась на поляне и принялась щипать траву. Элиан спрыгнула на землю. Позади нее высилась огромная скала, с вершины которой бурно падала вода прямо в заводь у ее подножия. Кобылка осторожно вошла в воду, фыркнула и стала пить. Спустя мгновение Элиан последовала ее примеру. Но перво-наперво сняла с лошади удила, сбрую, седло, а затем уже опустила лицо в воду и принялась пить. Кобылка ухватила губами ее волосы. Элиан отвела от себя мокрую морду, засмеявшись, когда вода попала ей за шею. С внезапной безрассудностью она вдруг окунула голову в заводь, подняв облако ледяных брызг. Сон тотчас улетучился, и его место занял голод. Седельные сумки оказались полнехоньки. Элиан нашла в них вино, сыр, свежий хлеб, фрукты, мясо и пакетик медовых леденцов. Увидев леденцы, она засмеялась, но потом резко оборвала смех. Кто, кроме Хала, вспомнил бы об этой ее слабости? <Он знает меня лучше, чем я сама>. Между тем кобылка облюбовала заросли папоротника и перестала обращать на хозяйку внимание. Элиан как следует подкрепилась, запив завтрак вином. Солнце согрело ее мокрую голову. Она прилегла на сладко пахнущую траву и закрыла глаза. Приснившийся ей сон поначалу казался солнечным и безмятежным. Ей привиделась женщина в саду под солнцем. На женщине было обыкновенное белое одеяние жрицы Хан-Гиленского храма, волосы ниспадали на спину, крученое ожерелье золотилось на шее. В ее черных волосах белым пятном выделялся цветок. Женщина с редкой грацией изогнулась, пытаясь воткнуть в волосы еще один цветок, и Элиан увидела ее лицо, поразительное лицо чужестранки, поорлиному острое и очень темное лицо женщины с севера. На груди у нее красовался золотой диск Высшей Жрицы Аварьяна. По тропинке прибежал мальчик в рубашке и штанах, которые не мешало бы постирать, его нестриженые кудри совсем спутались. - Мама, пойди посмотри! Быстроножка принесла жеребенка, он весь белый, а глаза голубые. Конюх сказал, что это дьявольское отродье, а приемный папа сказал, что это чепуха. Я тоже сказал, чепуха. В нем нет ничего темного, кроме непонятных жеребячьих мыслей. Конюх хочет отдать жеребенка храму. Пойди и посмотри на него! Жрица рассмеялась и пригладила его взлохмаченные волосы. Лицо мальчика было такое же смуглое, как у нее, такое же поразительное, с такими же огромными черными глазами. - Приди и потребуй жеребенка, ты хочешь сказать. Именно такого белого боевого коня ты и хотел, не так ли? - Не для меня, - возразил ребенок. - Для тебя. Для лучшей наездницы в мире. - Подлиза. Все еще смеясь, она позволила ему подтолкнуть себя к воротам сада. Они внезапно распахнулись. Мать и сын остановились. К ногам жрицы бросился человек. Одеяние и лицо выдавали в нем простолюдина, земледельца Хан-Гилена, к ногам его пристали комья земли. - Госпожа, - выдохнул он. - Госпожа, страшная болезнь... моя жена, мои сыновья... все разом... как гром с ясного неба... Веселость слетела с лица жрицы. Она взволнованно выпрямилась, как бы прислушиваясь к голосу, находящемуся за пределами слышимости. Лицо ее исказилось, потом успокоилось. Это спокойствие на только что таком оживленном лице страшно было видеть. Жрица посмотрела на мужчину. - Чего же ты хочешь от меня, свободный человек? Проситель обхватил ее колени. - Госпожа, говорят, что вы целительница. Говорят... Она подняла руку. Он застыл. На какое-то мгновение он стал другим. Разница была едва ощутимой и исчезла прежде, чем приобрела название. Жрица наклонила голову. - Веди меня, - сказала она. Он вскочил. - О госпожа! Хвала богам, что я нашел вас здесь и никто не помешал мне вас найти! Поедемте прямо сейчас, поедемте скорей! Но сын ухватился за нее со всей своей юной силой. Она обернулась к нему и на мгновение стала сама собой, предостерегающе сдвинула брови. - Мирейн... Он еще крепче стиснул ее, широко раскрыв испуганные глаза. - Не ходи, мама. - Госпожа, - проговорил проситель. - Ради бога... Жрица стояла между ними, неотрывно глядя на сына. - Я должна идти. - Нет. - Он силился остановить ее. - Там темно. Все темно. Нежно, но решительно она высвободилась. - Ты останешься здесь, Мирейн. Меня позвали, и я нс могу отказать. Ты еще увидишь меня. Обещаю. - Она протянула руку просителю. - Показывай, куда я должна ехать.

После ее ухода Мирейн довольно долго стоял не шевелясь и только сверкал глазами. Жрица подозвала своего гнедого жеребца, приказала дать сенеля просителю, и они поскакали прочь от храма. Никто не придал особого значения се отъезду. Настоятельница храма часто выезжала кого-нибудь лечить, сопровождаемая отчаявшимися женой или мужем, родственником или родственницей, деревенским священником или старостой. Деяния ее были широко известны и почитались, поскольку умение лечить даровал ей бог, который избрал ее своей невестой. Наконец ее сын вновь обрел способность двигаться. Неуклюже спотыкаясь, не замечая никого и ничего, он вбежал в ворота княжеской конюшни. Князь был там. Этот смуглый человек с огненной шевелюрой внимательно осматривал жеребенка Быстроножки. Едва не налетев на князя, Мирейн посмотрел на него невидящим взглядом и нашарил задвижку стойла. Из стойла показалась сначала черная морда, затем и все туловище злобного, с кинжалоподобными рогами и быстрыми ногами пони. Князь не испугался ни рогов, ни копыт и схватил Мирейна за плечи. - Мирейн! - Это прозвучало как-то по-особенному. - Мирейн, что это на тебя нашло? Мирейн не шелохнулся. - Мама, - отрешенно произнес он. - Предательство. Она знает о нем. Она поехала туда. Они убьют се. Князь Орсан отпустил его. Мальчик вскочил на пони и пришпорил его. Когда он вылетел на солнечный свет, то услышал позади себя топот рыжего боевого коня, невзнузданного и неоседланного, но зато в руке у всадника сверкал вытащенный из ножен меч.

<Усадьба находится очень далеко от города> - так сказан жрице земледелец, жестоко погоняя сенеля. Ее жеребец, более породистый и к тому же менее нагруженный, бежал одинаково легко и по равнине, и по холмам. Они мчались по широкой Северной дороге; те, кто ехал по ней, поспешно уступали им путь. Некоторые, узнав жрицу, кланялись ей. Дрога ушла в глубь леса. Мужчина вовсе не собирался снижать скорость. Он неплохо ездил верхом для человека, который не так уж часто садится на сенеля и не может потратить лишнюю монетку на урок верховой езды. Жрица же позволила своему жеребцу бежать медленнее, потому что тут росли могучие деревья с огромными ветвями и корнями, норовшшими схватить за ноги. Проводник понесся по тропинке, на которой то и дело попадались камни. Его сенель скользил, спотыкался; жрица слышала его тяжелое дыхание. - Подождите! - закричала она. - Вы что, хотите загнать бедное животное? В ответ мужчина хлестнул скакуна поводьями, посылая его вверх по склону. Впереди обозначился просвет, и всадник исчез в нем. На мгновение жрица придержала сенеля. Здесь, где никто не мог этого увидеть, в ее глазах появился страх. Никто, кроме бога и спящей Элиан. Но бог не стал бы говорить, а Элиан не смогла бы. Впрочем, в этом не было нужды. Жрица уже предвидела, чем закончится ее путешествие. Но она сама решилась на него. Она не должна сворачивать назад теперь, перед лицом опасности. Губы ее сжались, глаза загорелись. Она легонько тронула пятками бока своего скакуна. Деревья расступились, открыв поляну, бурный поток, водоем, нависшую скалу. Возле водоема ее ждал проводник. Она направилась к нему. Что-то засвистело. Ее жеребец вдруг отпрянул назад, взвился на дыбы и рухнул в конвульсиях на траву. В шею ему впилась черная стрела. Жрица спрыгнула и упала, покатившись по траве. Хотя она владела боевым искусством и ее трудно было упрекнуть в медлительности, ей помешало длинное платье; прежде чем она успела подняться на ноги, на нее навалилась груда тел. Она инстинктивно попробовала сопротивляться, но вскоре поняла бессмысленность своих попыток и затихла. Ее подняли. Жрица увидела руки в латных рукавицах, маски жителей лесных земель, зеленые и коричневые, с поблескивающими из-под них глазами. Проводник спешился. Теперь, когда его миссия закончилась, он перестал притворяться простым земледельцем. Губы его изогнулись в ухмылке, когда он, приостановившись, смотрел на жрицу, - широкая фигура в серокоричневом одеянии среди банды <лесных людей>. Жрица встретилась с ним взглядом и слабо улыбнулась. Глаза его на мгновение задержались на ней, потом он отвел взгляд. - Если кому-то из ваших людей нужна помощь лекаря, - проговорила жрица, - я бы оказала ее и так, не нужно было прибегать к предательству. - Не нужно, говоришь? - раздался новый голос. Чистый, холодный, презрительный голос с акцентом, который можно услышать лишь в высшем обществе Хан-Гилена. Его обладательница протиснулась сквозь кольцо вооруженных людей и остановилась возле водоема. Некогда стройное тело стало изможденным от мытарств, рыжеватозолотистые волосы превратились в серые, но лицо по-прежнему оставалось прекрасным, точно отлитое из бронзы. И глаза были красивы, несмотря на бушующий в них черный холод. Жрица не выказала ни удивления, ни страха. - Уважаемая госпожа, - произнесла она, отдавая дань высокому происхождению своей собеседницы, - вы находитесь в пределах ХанГилена. Для вас подобные прогулки смертельно опасны. - Смертельно опасны? - Женщина злобно расхохоталась. - Что смерть для мертвой? - Она придвинулась ближе, высокая бесполая фигура в пятнисто-зеленом наряде, и с неизмеримых высот, слишком далеких даже для ненависти, взглянула на жрицу. - Мертвой и сгнившей, с проклятием, довлеющим над моей могилой, потому что я осмелилась на немыслимое. Высшая жрица Аварьяна в Хан-Гилене, встретившись со скитающейся посвященной с севера, я приняла ее в свой храм. Она поклялась всем святым, рукой самого бога поклялась, что не нарушит данные ею обеты. Служить богу - вот смысл ее существования, отправляться по его приказу в странствие, чтобы скитаться семь лет, оставаться верной его законам. Не знать мужчин. О да, она служила ему исправно, какое бы поручение ей ни давали, пусть даже достойное лишь служанки, рабыни, а ведь она была дочерью короля. Некоторые думали, что она станет святой. Но святые не бывают беременными, у них не вырастает живот. Даже у простых жриц не растет, разве что раздувается после смерти, когда их приковывают над железным алтарем на самой вершине башни храма и они принимают смерть от солнца под кристаллом Аварьяна. Я спохватилась слишком поздно. Я была настоятельницей храма, она же работала на кухне, а одеяние жрицы скрывает многое. Но только не живот беременной женщины, когда она склоняется над лоханью, чтобы надраить котел. Однако никто из работавших на кухне не выдал ее, сговорившись против своей госпожи, бросив вызов установленным порядкам. Я осмелилась придать это огласке. Я устроила суд. Меня не остановил данный мне ответ, но подействовали оправдания: дескать, негодяйка не нарушала обетов. Ее тело свидетельствовало против нее. Я осудила ее, поступив так, как должна была поступить по закону. <Я не нарушала обетов>, - без дрожи в голосе сказала мне она. И кто бы вы думали заявился к нам, как не сам князь Хан-Гилена?.. Он бросил мне вызов, хотя и был сыном моего брата, а следовательно, должен был покориться заведенному порядку, выказывать послушание в стенах моего храма. Его охрана освободила узницу, а мои жрецы стояли рядом, вложив мечи в ножны, потому что она и их околдовала. Я прокляла их всех. Именем закона я сама взяла меч, чтобы произвести казнь. Но они, мои жрецы, помешали мне, а мой родственник учинил суд надо мной. Меня обязали благословить богом избранную невесту и ее непорочно зачатое дитя, наследника Аварьяна и трона. Мой закон не стал для меня защитой. Князь обладал тем, что он называл состраданием. Он не предал меня смерти, а только лишил меня моего крученого ожерелья и сана, обрезал косу и обрек на изгнание. И все это - на глазах у негодяйки, осмелившейся носить в своем чреве ублюдка. Слова изгнанницы были похожи на удары молота, силу которым придавали долгие годы мучений. Жрица выслушала их молча. Когда изгнанница закончила, молодая женщина заговорила: - Вы сами избрали себе наказание. Вы могли бы смириться с правдой и сохранить свой сан или с честью уступить мне свое место, уйдя в монастырь. - С честью? - Изгнанница была само презрение. - И это говоришь ты, опутавшая империю ложью? - Не ложью, а божьей правдой. Лицо изгнанницы стало похоже на маску. - Ты нашла правду здесь, о предательница собственных обетов. Весь ХанГилен, повинуясь твоему заклинанию, лгал. Но я избежала этой участи. Высылка дала мне свободу, я собрала людей, способных противостоять колдовству и укрепить пошатнувшийся закон. Закон остался, он действует. Он ждет, чтобы забрать тебя. Жрица улыбнулась. - Не закон, а бог. Неужели вы не слышите, как он зовет меня? - Бог отвернулся от тебя. - Нет. Даже от вас он не отвернулся, хотя вы этого очень боитесь, боитесь до такой степени, что готовы пойти против него и пасть в ноги его темной сестре. Когда я впервые подошла к вам, когда вы увидели меня и возненавидели за ту любовь, которой он одаривал меня, мне стало вас ужасно жаль, потому что вы совершенно не знали, что есть его любовь. Вы обладали саном, властью, но там, где вы искали бога, его невозможно было найти. Вы отчаялись, но по-прежнему продолжали искать там, где его не было. Он терпеливо ждал, взывая к вам, ждал, когда ваш взор обратится к нему. Даже сейчас он взывает к вам. Неужели вы так и не услышите? Неужели так и не увидите? В глазах жрицы стояли слезы, слезы сострадания. Руки изгнанницы потянулись к ее лицу, но она уронила их и закричала: - Заставьте ее замолчать! Сверкнули клинки. Жрица улыбалась. Даже боль не омрачила бы ее радости. Послышался цокот копыт по камням. Низкий, сильный голос прокричал: - Санелин! Ему вторил другой, более высокий, близкий к воплю: - Мама! На поляну вылетели черный пони и рыжий боевой сенель. Жрица лежала на спине возле воды, там, где ее бросили бандиты. Яркая кровь залила траву. Она не слышала и не видела, как взвыли мужчины, которых топтали копыта и разил князев меч. Тенью нависла над нею ее противница. Высоко поднялась рука изгнанницы, в которой сверкнул кинжал, но прежде, чем опустить его, женщина подняла глаза. Копыта ударили ее изящно и жестоко, узкая злобная голова нагнулась и пырнула сбоку острыми рогами. Изгнанница отшатнулась, корчась от боли. Нож ее взметнулся вверх, целясь в седока. Санелин вскрикнула. Мирейн вскинул вверх руку, и тотчас из нее ударили молнии. Нож все-таки нашел плоть, но сила удара была уже не та. Его владелица громко закричала, зажав ладонью глаза, и отлетела прочь. Пони, фыркая, остановился. Ошеломленный Мирейн в нерешительности замер, махая обожженной рукой. Огонь в его ладони горел уже не так ярко, остались лишь золотые угольки. Санелин не могла отвести от него глаз, не могла говорить. И тут чей-то могучий кулак сбросил мальчика наземь. Воцарилась полная тишина. На поляне не осталось ни одного живого врага. Человек, сбивший Мирейна, обернулся и увидел, что он совершенно один, беззащитен, а позади него - черный пони. Не раздумывая, он бросился наутек. Тут и там на траве корчились фигуры, облаченные в пятнисто-зеленые платья. Рыжий жеребец стоял над человеком в темно-зеленой одежде, сжимавшим в руке окровавленный меч. Конь принюхивался к яркой шевелюре, вдыхая запах крови. Ноги Санелин отказывались служить ей. Медленно, то и дело останавливаясь, она подползла к сыну. Тот неподвижно лежал, откинув руку, по которой от локтя до запястья тянулся длинный, но неглубокий порез. Ладонь пламенела, как будто на нее вылили расплавленное золото. Санелин упала рядом и припала к ней губами. Ладонь излучала жар, - то был знак, которым бог отметил своего сына. И которым сразил изгнанницу. От жестокой боли, испытываемой жрицей, содрогнулась земля.

Элиан содрогнулась вместе с ней и, задыхаясь, проснулась. В траве что-то шептал ветер. Рыжая кобылка паслась на поляне; горделивые боевые рога не венчали ее голову, раненый князь не лежал у ее ног. Никаких убитых, никакого мальчика и его пони, никакой умирающей жрицы. Элиан была одна и очнулась как раз в том месте, где умерла святая и где ее собственный отец едва не нашел свою смерть. Он выжил лишь благодаря Мирейну, который пришел в себя, исцелил князя дарованной ему богом силой и доставил обратно в город. Это было самое первое ясное воспоминание Элиан: истекающий кровью князь, перекинутый через седло своего боевого коня и поддерживаемый сзади мальчиком, и пони, плетущийся следом как собачонка. А к спине пони привязано обрывками пятнисто-зеленой ткани тело невесты Аварьяна. Элиан села, вся дрожа. Видение исчезло, но вместо него возникло другое, от которого она готова была закричать. Лицо убийцы, ужасное своей красотой, точно сделанный из золота и серебра череп. Глаза, из которых ушло все человеческое, - огромные, слепые глаза демона, блеклые, как потускневшие жемчужины. Даже слепые, они рыскали вокруг, пытаясь определить того, кто их уничтожил. - Нет, - прошептала Элиан. Она едва отдавала себе отчет в том, что именно сейчас отвергает. Ненависть - да; угрозу Мирейну, а через него - Хан-Гилену и его князю. Но больше всего, вероятно, сам этот сон. Такие сны ниспосылает бог как дар властителям Хан-Гилена во имя защиты царства. Но Элиан покинула свою страну. Она не может быть пророчицей. Во рту у нее пересохло. Она опустилась на колени, чтобы напиться из водоема, но в изумлении отпрянула. В чистой воде одно за другим возникали видения. Власти, пророчества, судьбы, богатства и вердикты королей. Они затягивали ее душу и взор, затягивали в глубины, уготованные для прирожденной провидицы. Их было так много... так много... Сквозь чары пробилась вспышка гнева. Боги и демоны, да как они осмелились мучить ее? Элиан наклонилась, крепко зажмурив глаза, и стала пить. В глубине души она почти ожидала, что у воды будет привкус крови и железа, но та оказалась чистой и очень холодной и утолила ее ужасную жажду. Элиан осторожно открыла глаза. Никаких видений. Только блики солнца на воде да еле видимые очертания камней на дне заводи. Она присела на корточки. Солнце высоко стояло в чистом небе, воздух был теплый и ароматный. Кобылка мирно паслась. Когда Элиан на нее посмотрела, она остановилась и лениво согнала с бока муху. Какие бы силы света и тьмы ни завели принцессу в эту потаенную лощину, беспокоить ее они пока не намеревавшись. Крохотная часть существа Элиан уговаривала ее поскорей сесть в седло, скакать, спасаться. Но холодный рассудок удерживал от этого шага. Даже на таком расстоянии от города любой крестьянин узнал бы княжескую кобылу и всадницу и любая погоня настигла бы их. Здесь они в надежном месте, в эту лощину никто не заглянет; а когда опустится темнота, они отправятся в путь. Элиан обвела взглядом поляну: ее красота теперь казалась обманчивой, а уединенность - ловушкой. Как сам Хан-Гилен, окруженный и осажденный, как сама Элиан. Она заставила себя присесть, расположившись на траве подальше от воды. Солнце ползло по небу. - Я не могу вернуться, - говорила она себе снова и снова. - Пусть видения посещают отца и Хала. Я не могу вернуться! Вода смеялась над ней. <Пророчица, - говорила вода. - Князева пророчица. Ты наделена божьим даром и не можешь отказаться от него>. - Могу! - Она вскочила на ноги, нащупывая уздечку и седло. <С тех пор как умерла жрица, у Хан-Гилена нет пророчицы. Ее мантия лежит на Алтаре Видений над живой водой. Вернись. Откажись от своей детской глупости. Возьми то, что тебе предназначено>. Кобыла увернулась из рук хозяйки, с притворной тревогой взглянув на уздечку. Это была старая игра, но у Элиан не хватило терпения включиться в нее. Она послала мысленный приказ, хлесткий, как удар хлыста. Кобыла остановилась как вкопанная. <Вот и ты должна остановиться. - Этот тихий голос сейчас уже не был голосом воды. Глубокий, спокойный, чарующе знакомый. - Ты играешь в обязанность. Неужели то, что ты сбилась с пути, не отрезвило тебя?> Элиан надела уздечку на голову кобыле и пригладила длинный хохолок у нее на лбу. Руки ее и до того тряслись, а теперь и вовсе вышли из повиновения. - Нет, только не это, - проговорила она. - Все что угодно, но только не это. <Неужели?> Она знала этот голос. О да, она знала его. И ненавидела. Ненавидела? Или любила? Она водрузила потник и седло на спину кобылы, потом приторочила к седлу свою поклажу и, наконец, забралась сама. <Элиан. - Голос пробил все барьеры, добираясь до самого сердца. Элиан>. Она ответила ударом на удар: - Это ты послал мне видение. Ты пытался поймать меня в ловушку. Но я не попалась. Ложью меня не возьмешь. <Это не ложь, и ты прекрасно это знаешь. Бог протянул к тебе руку и раскрыл тебя мне>. Руки потянулись за ней. Она пришпорила сенеля и понеслась рысью. Под деревьями прятались черные тени, кроваво-красное небо проглядывало сквозь ветви. <Элиан, вернись. Вернись назад. - Перед ее глазами встала высокая темная фигура, увенчанная короной огня. - Дочь, то, что ты делаешь, это безумие. Вернись к нам>. - Чтобы стать клятвопреступницей? <Чтобы соединиться с теми, кто любит тебя>. - Я не могу. Его мысль принесла печаль и обещание простить. Теперь она ожесточитесь. Что бы там ни говорила мать, князь Орсан Хан-Гиленский совсем не собирался потакать дочери. Он вырастил ее так, как она пожелала, - как мальчика, не только в смысле образования, но и в смысле наказаний, которым она подвергалась в той же степени, что и братья. <Элиан>. Ее тряхнуло в седле, но она еще настойчивее послала сенеля вперед. <Это не детские игры. Ты вернешься, или мне заставить тебя?> Ее мозг воздвиг стену. Теперь в нем не было ни одной мысли, кроме мысли о бегстве, и отец вошел туда. Даже сейчас в глазах его было больше горя, чем возмущения. Он простер руки. <Дочь, вернись домой>. С безмолвным криком она увернулась. Тело ее с головокружительной скоростью неслось по темнеющему лесу. Но мысленно она забилась в крепость неповиновения, а над ней нависал отец, окутанный красно-золотым пламенем собственной магии. Он был значительно сильнее ее. <Ты - плоть и кровь Хан-Гилена. Эта авантюра - горькая насмешка и над твоим происхождением, и над твоей властью. Так может поступить или ребенок, или трус. Но не владычица Хан-Гилена>. - Нет. - В этом слове не было силы; однако где-то глубоко внутри Элиан вспыхнула искорка. - Нет. Я поклялась. И останусь верна своей клятве, пусть даже пытаясь это сделать. <Ты вернешься домой>. Отец притягивал ее к себе точно цепью, выкованной из закаленной стали. В безумии сопротивления она силилась взять себя в руки. Земля, Три Стены воли. Отец. Но наверху - открытое небо. И она рванулась туда. Кобыла отпрянула. Элиан сидела, сильно вжавшись в седло. Тело ее ныло, она едва оторвала пальцы от гривы, чтобы схватить поводья и направить своего скакуна. В какое-то мгновение она оказалась на грани паники, но тут ее глаза различили смутные очертания деревьев и проступающее сквозь сплетенные ветви сумеречное небо. Кобыла неслась галопом, ровным и быстрым, словно водный поток. Под копытами стелился мягкий ковер из мха и листьев. Ее не надо было направлять - она сама находила дорогу через лес на север. Элиан хотела было пустить сенеля в карьер, но не стала. Отец наверняка знает, где она и куда держит путь. Лес должен был бы кишмя кишеть шпионами, по всему царству должны были бы рыскать преследователи. Однако погони не было. Хан-Гилен ничего не предпринимал против нее. <Как будто, - подумала она, - как будто отец в конце концов решил позволить мне уехать>. Перед ее глазами мелькнуло короткое ошеломляющее видение: выпущенный ястреб, который волен либо охотиться для хозяина, либо улететь восвояси. И где-то далеко - отец, наблюдающий за полетом ястреба и ждущий его возвращения к себе на руку. Гнев размыл этот образ, и он рассеялся. Отец был так уверен в себе, так искренне полагал, что она в конце концов уступит. - Да я скорее умру! - воскликнула Элиан.


Еще несколько книг в жанре «Научная Фантастика»

Рука Дракулы, Роберт Лори Читать →

Оставшийся – там, Александр Логунов Читать →