Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Следующая страница: Ctrl+→  |  Предыдущая страница: Ctrl+←
Показать все книги автора/авторов: Дунаев Алексей
 

«Гоголь как духовный писатель», Алексей Дунаев

 

Опыт нового прочтения «Петербургских повестей»

 

«Дьявол выступил уже без маски в мир»

Н.В.Гоголь. Светлое Воскресенье (23-е письмо из «Выбранных мест».

ПСС VIII, 415)

«Будьте не мертвые, а живые души Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, прелазай иначе, есть тать и разбойник».

Завещание Гоголя (СС IX, 392)

 

[391] Настоящая статья, хотя и затрагивает немаловажные методологические и историко-культурные проблемы, но относится, строго говоря, все же к сфере литературоведения. Тем не менее она намеренно предложена журналу «Искусствознание» не только потому, что произведения Гоголя неоднократно иллюстрировались, подвергались инсценировке и экранизации, — мы касаемся неоднократно деталей, напрямую входящих в компетенцию искусствоведов. В одной из своих предсмертных работ Александр Викторович Михайлов — ученый, краткое знакомство с которым произвело на меня глубокое впечатление и во многом по инициативе которого была написана статья об эзотеризме эпохи Возрождения[1], —указывал на необходимость углубления междисциплинарного общения представителей гуманитарной науки. Имею в виду предисловие А.В.Михайлова к выполненному им переводу с немецкого интереснейшей статьи Фридриха Нивёнера о «Новой Атлантиде» Ф.Бэкона[2]. Питая со школьной скамьи любовь к произведениям Гоголя, а также много лет мучимый загадкой «Записок сумасшедшего», дерзаю — хотя и не будучи «гоголеведом» par excellence, но помня об особенном интересе почившего ученого к поиску новых путей осмысления и расширения контекста художественного произведения и одобрении им подобных исследований, — посвятить памяти А.В.Михайлова, написавшего некогда статью о Гоголе[3], этот несовершенный этюд.

 [392] Вряд ли кто будет спорить, что судьба Н.В.Гоголя каким-то удивительным, чтобы не сказать — чудесным и даже таинственным, образом соединена с судьбой России[4]. Может быть, поэтому художник, считавший себя писателем духовным, оставался и остается совершенно непонятым, точнее — искаженным благодаря долгим стараниям «литературной критики», начиная со статей В.Г.Белинского и А.И.Герцена и кончая официальным советским литературоведением и школьным «образованием». Только в самое последнее время усилиями В.А.Воропаева достаточно широкому кругу стали известны (зачастую впервые) многие тексты и факты из жизни Гоголя, свидетельствующие о духовном пути писателя. Тем не менее остается традиционным восприятие Гоголя как сатирика, а «Выбранных мест...» — как переломного момента, свидетельствующего о его творческом кризисе. Вопреки этому я считаю Гоголя не столько сатириком, сколько христианским духовным писателем, а его произведения 1830—1840-х годов (от «Арабесок» до «Выбранных мест») — удивительно цельными по авторской концепции и тесно связанными друг с другом. Это мнение, разделяемое в настоящее время, пожалуй, лишь немногими[5], конечно же, требует пояснений и доказательств. Представляя на суд читателей наше прочтение некоторых из т.н. «Петербургских повестей» («Записки сумасшедшего», «Нос» и «Шинель»), оговоримся, что при анализе «Носа» мы используем наблюдения Н.Ульянова[6] и Павла Евдокимова[7], «Шинели» — довольно долгую (уже сорокалетнюю) гоголеведческую тему сопоставления повести с рассказом о преп. Акакии из «Лествицы» преп. Иоанна Синайского[8], начатую статьей одного зарубежного ученого[9], но дополняя и развивая эти труды в соответствии с нашим видением гоголевского замысла. Названными работами (если учесть еще замечательное по глубине проникновения в авторский замысел «Мертвых душ» второе письмо архимандрита Феодора Бухарева[10] и известное сочинение Андрея Белого «Мастерство Гоголя», интересное анализом художественных приемов писателя) и ограничивается, по моему мнению, круг исследований, способных дать что-либо существенное для нашей темы[11]. Интерпретация «Записок сумасшедшего» — целиком наша.

 

*  *  *

 

«Записки сумасшедшего» — поистине гоголеведческий crux interpretatioпит. Лет десять назад, когда я изучал колоссальную библиографию работ о Гоголе, мне не удалось обнаружить не только ни одной сколько-нибудь удовлетво­рительной работы или статьи об этом произведении, но даже комментариев на многочисленные «темные места» повести. Не думаю, что за последнее время ситуация существенно изменилась. Признавая, что многие места остаются непонятными, я все же предложу свое понимание некоторых деталей и идеи произведения[12].

Итак, припомним основную сюжетную линию повести. Титулярный советник[13], дворянин[14] Аксентий Иванович Поприщин влюблен в дочку директора департамента по имени София (имя ее приводится на французский манер — Софи)[15]. Вначале его безумие скрыто от всех, но ясно для читателя, поскольку [393] герой понимает собачий язык. Любовь героя не остается тайной для начальника отделения, и Аксентий Иванович получает выговор за то, что волочится за дочкой его превосходительства. Правда, Поприщина это не смущает, и он желает проникнуть в будуар возлюбленной, который принимает за рай («рай, какого и на небесах нет»[16]). С этой целью он захватывает переписку, которую ведут между собой Меджи, собака Софи, и товарка Меджи по имени Фидель[17]. Теперь его безумие становится ясным для немногих окружающих («девчонка», открывшая дверь шестого этажа дома Зверкова[18], где на пятом жила подруга Софи, «приняла меня за сумасшедшего» — ПСС III, 207), но для Поприщина есть надежда узнать из писем Меджи «все дела, помышления, все эти пружины <...> все политические отношения» (ibid.). Первая ступень «сумасшествия для мира» оказывается для Поприщина первой ступенью к выздоровлению: он не принимает более будуар Софи за рай, но восклицает, читая собачьи письма про хозяйку:

«Экая дрянь!.. И как можно наполнять письма эдакими глупостями! Мне подавайте человека! Я хочу видеть человека, я требую духовной[19] пищи, — той, которая бы питала и услаждала мою душу[20]; а вместо того эдакие пустяки...» (204).

Эту фразу я воспринимаю как первое «лирическое отступление» (школьная терминология не должна заслонять один из самых главных художественных приемов Гоголя, зародыш его «Выбранных мест»; впрочем, уже сам Гоголь писал о «лирических намеках», «лирической восторженности» и «лирических движениях» в своих творениях[21])... Таким образом, понятия о сумасшествии и здравии оказываются диаметрально противоположными с точки зрения общества (в отражении писем собак) и героя. Далее Поприщин узнает правду о любви Софи к камер-юнкеру, которую одобряет ее честолюбивый отец, стремящийся к наградам и почестям, и о предстоящей свадьбе. Одновременно исподволь заявленная политическая тематика нарастает crescendo — герой узнает из газет об испанских делах («упразднении престола», отсутствии на престоле короля и возможной коронации донны[22]). Сразу же после этого Поприщин объявляет себя испанским королем Фердинандом VIII, датировка чисел становится сюрреалистической (год 2000-й апреля 43 числа, мартобря 86 числа и т.д.), а его сумасшествие — очевидным для большинства. Соответственно герой считает, что перед ним «все открыто» («Теперь я вижу все, как на ладони. А прежде, я не понимаю, прежде все было передо мною в каком-то тумане!» — 208). Поприщин делает следующее открытие: не только будуар Софи — не рай, но напротив:

«. .женщина влюблена в черта <...> Вон видите, из ложи первого яруса она наводит лорнет. Вы думаете, что она глядит на этого толстяка со звездою[23]? Совсем нет: она глядит на черта, что у него стоит за спиною. Вон он спрятался к нему в звезду[24]. Вон он кивает оттуда к ней пальцем! И она выйдет за него, выйдет» (209).

И сразу же следует второе «лирическое отступление»:

«А вот эти все, чиновные отцы их, вот эти все, что юлят во все стороны и лезут ко двору, и говорят, что они патриоты, и то, и се: аренды, аренды хотят эти патриоты! Мать, отца. Бога продадут за деньги, честолюбцы, христопродавцы!» (209—210, фраза снята цензурой в Ар и С).

[394] Наконец Поприщин попадает в сумасшедший дом, который принимает за Испанию. Выбривание головы он считает пострижением в монахи, затем главный врач (в сознании Поприщина — канцлер, потом — великий инквизи­тор) начинает лить ему на голову холодную воду[25]. Герой недоумевает, каким образом король мог подвергнуться инквизиции, и догадывается, что это козни Полиньяка[26], за которыми стоит, однако, Англия[27]. Политическая тема достигает fortissimo — и ей вторит третье и последнее пронзительное «лирическое отступление»[28] Гоголя (многоточиями в скобках выделены наши сокращения):

«Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня бедного? <...> Спасите меня! возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых как вихорь коней! <...> взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! <...> Вон небо клубится передо мною <...> с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеются <...> Матушка, спаси твоего бедного сына! Урони слезинку на его больную головушку! Посмотри, как мучат они его! Прижми ко груди своей бедного сиротку! Ему нет места на свете! его гонят! — Матушка, пожалей о своем больном дитятке!...» (214).

Этот надрыв прерывается вдруг загадочнейшей фразой, подвергшейся многочисленным цензурным и пунктуационным искажениям: «А знаете ли, что у алжирского бея[29] под самым носом шишка?»[30]

Таков вкратце сюжет повести, за опущением очень странных деталей, списать которые со счетов просто как бред сумасшедшего — значит ничего не понимать в литературе. Следовательно, в произведении выделяются по крайней мере три плана: духовный, политический и эзотерический. Рассмотрим теперь их более подробно.


Еще несколько книг в жанре «Религия»

Жизнь, Болезнь, Смерть, Митрополит Антоний Читать →